— А вышло, что приревновал вовсе и не он, — тихо проговорил Лёвенвольд и тут же обратился к Цандеру привычным повелительным тоном: — Ступай домой, ты мне мешаешь. У меня дело здесь, и ты тут лишний.
Цандер поклонился.
— Доброй ночи, ваше сиятельство.
И лёгкой поступью пронёсся по залам — к потайной двери. Откуда пришёл — туда и ушёл. Чёрная собачища всё ещё ждала Цандера у выхода, и до манежа они шагали вместе, обмениваясь понимающими взглядами.
Лёвенвольд же взял свечу и вошёл с нею в отдельную комнатку, которую он отпер своим ключом.
Одноглазый сторож переминался перед дверью и внимательно слушал — красивый господин говорил с кем-то в комнате, с кем-то, кто ему не отвечал. Сторож не понимал по-французски, но ему нравилось, как льются тихие, печальные, воркующие слова. Словно журчит серебристый лесной ручеёк.
— Ах, Керуб, Керуб. Видишь, как низко я пал — шантажирую ничтожных лакеев, чтобы только вытянуть из болота своё ненаглядное сокровище. Или чудовище. Которому нет дела до меня. Он считает меня всего лишь приставленным шпионом, вроде тех, что сидят за печкой или в печной трубе. Я прежде всё смеялся над тобой — фаворит метрессы, клеврет клевретов, а теперь я и сам таков же. Но тебя любили, Керуб. До смерти — любили. А меня даже и не видят.
Сторож задумался — с кем же таким говорит господин, но никак не мог угадать. Проверить было нельзя — ключа от комнатки у сторожей не было, был он только у главного смотрителя, ещё один — у господина Остермана, а третий, последний — у этого вот, в чёрной маске.
От Кунсткамеры Лёвенвольд возвращался в карете, смотрел в окно и вспоминал, как в самом начале своей камер-юнкерской службы бегал вот так же, как Цандер, в ночи пешком. И столько раз становился жертвой ночных разбойников — то без сапог оставался, то без перчаток, а раза два и вовсе лишился всего своего наряда. И, тем не менее, не худшие в жизни были времена — молодость, какие-никакие надежды…
Карета остановилась возле чудесного гофмаршальского дома. Лёвенвольд вышел, придерживая полы соболиной шубы, и поднялся по лестнице. Кейтель уже дожидался его — переживал за хозяина. Дворецкий принял шубу и шляпу, и Лёвенвольд поверх этой кучи бросил ещё и маску.
— Вашу сиятельную милость ожидают княгиня Лопухина, — доложил Кейтель.
Дом Лопухиных стоял по соседству, и чтобы зайти в гости, Наталье нужно было всего лишь пересечь заснеженный сад и миновать калитку. Когда-то они нарочно поселились так близко — чтобы чаще видеться.
— Где княгиня? — спросил Лёвенвольд, отчего-то представляя, как его ревнивая метресса инспектирует комнаты на антресолях на предмет присутствия в них знаменитого графского гарема.
— В кабинете, ваше сиятельство.
Лёвенвольд поднялся в кабинет. Нати стояла перед гобеленом по мотивам картины Брейгеля «Зима» — снег, охотники на снегу, разновеликие собаки, сороки в небесах. Этот гобелен соткала одним из самых первых Бинна Бирон, когда начинала ещё своё рукоделие и оригинальных сюжетов у неё пока не было. И назвала его «Bonne chasse», «Доброй охоты». Лёвенвольд ненавидел этот гобелен, но выбросить никак не решался.
Нати была в синем с серебристой отделкой платье, и волосы её были так густо напудрены серебром, что казались седыми. Она повернулась к Лёвенвольду — высокая, тонкая, встревоженная — сверкнули яркие глаза, знаменитые синие глаза вестфальских Монцев. Наталья приходилась племянницей пресловутому де Монэ и очень была на него похожа, оттого, наверное, Лёвенвольд и питал к ней столь долгую и сильную привязанность.
— Рейнгольд, — произнесла Нати глубоким низким голосом, — я почти потеряла тебя.
— Я опять беседовал с твоим дядей, — с усмешкой признался Лёвенвольд, — спрашивал совета — как мне быть с герцогом, с вечной моей бедой.
Он взял руку своей красавицы и прижал к губам, а потом ко лбу — и нежные пальчики ласково погладили его по волосам.
— Я, кажется, придумала, что можно сделать — не с герцогом, но с его злодеем, — сказала Нати, и Лёвенвольд вспомнил, как в начале их совместной придворной службы он учил её правильно говорить и вот так произносить слова — отчётливо, но тихо, чтобы собеседник невольно вслушивался в голос.
— Твой муж не видел, что ты ушла? — спросил Лёвенвольд. — Всё же не стоит тебе так открыто приходить ко мне ночью, моя девочка.
— Мой муж спит, пьяный и счастливый, — отвечала мрачно Нати. — Так ты хочешь слушать?
— Говори.
— Завтра приём у Шаховских, я могу добиться, чтобы нас с Тёмой посадили рядом. И ты дашь мне свой перстень…
Нати взяла его руку, но Лёвенвольд тут же сжал пальцы.
— Это было уже. С Масловым. И это было плохо. Все всё поняли, и герцог по сей день припоминает мне своего обер-прокурора. Мне пришлось дать слово дворянина — что больше ни одна из его креатур не умрёт от тофаны.
— Пусть умрёт от мышьяка, — пожала плечами Нати. — Мне не жалко.
Нати Лопухина была самой красивой дамой при дворе но, увы, не самой умной. Лёвенвольд ценил ее бесконечную преданность, и лучшей напарницы для интриг ему не стоило и желать. Но как же бывала она глупа!..
