— Я, кажется, узнаю твоих рыболовов, сестрица. Справа сидит банкир Липман, посередине папа нуар Ушаков, а слева — это тюремный асессор, некто Хрущов, он у этих двоих на посылках.
Густель заговорил по-французски, чтобы не поняли камеристки. Он говорил с немецким акцентом, грязнейше, грубо, в точности как его старший брат.
— Ты шутишь, Густель! — сдержанно рассмеялась Бинна.
Но она опять полуобернулась к Густелю и любопытно скосила глаза.
— Отчего же, сестрица. Они частенько вот так встречаются, летом на берегу, зимой на льду, чтобы обсудить дела свои без шпионов. Шпионы наши бесятся, но им никак не подобраться по льду незаметно. Цандер локти себе кусает.
— Этот гобелен должен был называться «Рыболовы», но теперь я, наверное, назову его «Греховодники». Ведь по-французски это будет одно и то же слово, les pecheurs.
— Я принёс его тебе назад.
Густель вдруг выхватил из-за пазухи что-то крошечное, мгновенно сверкнувшее радугой в скромных лучах петербургского солнца, и бережно, на раскрытой ладони, протянул Бинне из-за спины. Кольцо, двойное, как таинственный знак бесконечности.
Бинна снова полуобернулась, удивлённо подняла брови и кольца не взяла.
— Напрасно ты его отнял, Густель. Мне его не жаль, а девочке эти бриллианты сделали бы приданое. Ты бездумно жесток, братишка. И я не возьму, у меня перепачканы руки.
— Фройляйн, подите вон, — по-немецки, умоляюще, приказал камеристкам Густель.
Кетхен и Софьюшка взглянули на хозяйку — та коротко кивнула — и топоча убежали за дверь.
Бинна наконец-то полностью повернулась к гостю и погрозила кистью.
— Что такое у тебя ещё, что ты стыдишься моих девчонок?
Густель спрятал кольцо в кулаке, опустил глаза, прикусил губу.
Он был младше брата на пять или семь лет — Бинна не помнила точно. Но он не снисходил до своей красоты, не лелеял её, как старший, напротив, ездил в походы, спал в палатках и даже на снегу. Он не подводил бровей и не запудривал под глазами. Не подчёркивал пудрами все эти тени под скулами, не выбеливал спинку носа, никогда не душился мучительным горчайшим мускусом. Был только собою, но… был он словно отражение брата в зеркальном коридоре, уже чуть бледнее и хуже.
— Что ты такое хотел, Густель?
— Я люблю тебя, сестрица. Давно люблю, с первого нашего дня, с первого нашего слова. Я прежде надеялся, что женитьба поможет о тебе позабыть, но так вышло, что сделалось только больнее. И я, наверное, именно за то наказан, что любил тебя. Я виновен в их смерти, жены и сына, оттого что душою я не был с ними.
— Что ты, Густель, нет. Так бывает, женщины умирают в родах, и ты не виноват.
— Я не знаю… Я всё ищу похожих, но они не ты, они не то. Похожи, но всё-таки не ты.
— Как отражения — в зеркальном коридоре, бледнее и хуже? — горько усмехнулась Бинна.
— О, да!
— Если любишь меня, ответь, какие у меня глаза. Не подглядывай!
Бинна, смеясь, отвернулась. Это был суровый экзамен. Даже муж цвета её глаз попросту не помнил, всегда глядел куда ниже.
— Серые, как здешнее небо, — тут же ответил Густель, тихо и нежно, — и ты чуть косишь, когда злишься. И щуришься, оттого что близорука. И на радужке правого глаза у тебя такая золотистая крапинка, как золотая песчинка. Видишь, я помню. У тебя родинка на правом мизинце и шрамы на тыльной стороне другой ладони — ты закрыла лицо рукой, когда в Вюрцау перевернулась карета, и стеклом тебе порезало руку. Ты не пьёшь вина и не переносишь пьяных. Ты совсем не боишься мышей, но боишься пауков и карамору. У тебя веснушки на скулах, они становятся видны к вечеру, когда осыпается пудра. Я вижу тебя, сестрица, порою даже только и вижу, что тебя одну. Я узнаю твои шаги, только твои, в переполненной зале, и когда мы танцуем с тобою, в первых парах, ты с мужем, и я с кем-нибудь, я всегда знаю, что за моей спиною — именно ты.
Бинна слушала, молча, теребя облитую свинцовым серым кисть, и не спешила поворачиваться. И пальцы её один за другим пачкались в краске.
— Отчего ты молчишь, сестрица? — Густель осторожно взял её за плечо и повернул к себе. — Ты плачешь?
Да, Бинна плакала, беззвучно и горько, и длинные слёзы текли по её щекам, стирая грим. Так любит её — и не тот!
Густель взял кисть из её руки и надел блистающее радугой кольцо на замазанные серым пальцы.
— Давай убежим, сестрица. Давай! Я нанял яхту для нас с тобою. Одну из тех, что проплывают в заливе, у самого горизонта. Я всё глядел на них и всё думал — однажды и мы с тобой уплывём на такой же яхте…
Густель опустился на колени и осторожно погладил испачканный красками передник, ласково, как гладят кошку.
— Уедем, сестрица.
— А дети? Как же я оставлю детей?
— У детей есть отец. И отец их сейчас торгуется с цесаревной о новом браке. Ты сама это знаешь.
— Знаю, — печально и твёрдо согласилась Бинна. — Я сама ему так велела.
Карие, словно конский каштан, наивные глаза Густеля широко распахнулись.
— Как?
— Вот так, братишка Густель. Я вот-вот всё потеряю, и я всё это затеяла. Иногда и сама не рада. Но как же мы поедем с тобою, куда, к кому? Без друзей, без средств?
