Он всплёскивал ручками и при ходьбе ставил одну ногу точно перед другой, явно следуя какой-то внутренней моде Дворцовой конторы.
Изнутри ледяной дворец весь играл перекрещенной радугой, сияя и смеясь. Радужные пятна лежали на стеклянном полу, гладком, как зеркало царицы Савской.
— На полу стоило бы прочертить полосы, чтобы не скользить, — сказал доктор своему сопровождающему, — и вы бы не падали.
— Но станет некрасиво!
— Тогда извольте страдать.
В гостиной, словно в насмешку, выстроен был ледяной камин, в центре которого скромно плясало низенькое синее спиртовое пламя. Мебель вся была изо льда, и посуда, и фрукты, и только карты, которые невозможно оказалось вырезать, приморожены были к ломберному столику ледяной коркой, и глядели из-подо льда, как муха из янтаря.
Возле ломберного столика и валялся на полу раненый мундшенк, весь облитый вином, и это уже подмерзающее вино подчищали вокруг него скребками стремительные лакеи. Возле вытянутой ноги больного сидел на корточках какой-то человек в блестящей бобровой шубе. Ван Геделе оценил и шубу, зеркальной волной лежащую на льду, и драгоценный докторский саквояж, как в воде, отражённый в ледяном полу. Саквояж, уже знакомый по крепостному моргу.
Человек повернулся к Ван Геделе, не выпуская из ладоней увечной ноги. Он был рыжий и седой, как зимний лис, бледный, с бледными серыми глазами в золотых наивных ресницах. Доктор Климт, доктор Рьен…
— Вы вовремя подоспели, коллега, — сказал он. — Поможете мне наложить ему шину? Тут нужно быстро, царский поезд вот-вот прибудет.
— У бедняги перелом?
— Увы. Грохнулся на льду со своим подносом.
Ван Геделе принял из рук лакея две гладкие дощечки, и принялся накладывать шину, по всем лейденским правилам. Несчастный мундшенк, жестоко вышколенный начальством, лишь задушенно попискивал.
— Дворцовая контора тоже предоставляет на праздники хирургов? — спросил Ван Геделе у Климта.
Тот придерживал досточки, помогал бинтовать и ответил добродушно:
— Я вызвался сам. Из любопытства и со скуки.
«Или чтобы шпионить», — подумал Ван Геделе.
Легла последняя повязка, завязался последний узел, и Климт тут же скомандовал лакеям:
— Несите, пока он не примёрз! Мы закончили.
Он поднялся сам и подал руку Ван Геделе.
— Так вот вы какой, знаменитый доктор Леталь.
Ван Геделе принял руку и ответил иронически:
— Совсем не то, что просит воображение? Не Кощей из русских сказок, и не Влад Цепеш, всего лишь петиметр, наряженный, словно кукла в витрине модистки. Несозвучно со славой доктора Смерть. — И прибавил шепотом: — Впрочем, как и ваша внешность, доктор Рьен.
— Давайте выйдем отсюда, — сказал ровно и весело Климт. — Скоро прибудет свадебная процессия, а лекари — не того полёта птицы, чтобы гулять в ледяном дворце у всех на глазах.
Он стоял в столбе разноцветного света, в облаке мельчайших снежинок, почти невидимый в слепящей радуге, как в плотной тени, совсем как тот, другой, когда-то давно, в варшавском костёле, в пыльном отсвете витражной розы.
— Что ж, идёмте, — согласился Ван Геделе и первый пошёл прочь.
Они остановились, не дойдя до бочек, возле чаши из чёрного льда.
— Знаете, для чего такие чаши, коллега? — спросил Ван Геделе. — Чтобы собирать в них слёзы.
— Ну, эта, наверное, всё-таки для огня, — покачал головою Климт. — Отчего вы ещё не в клубе? Я всякий раз на собраниях кручу головой, выискивая новое лицо, и каждый раз узнаю, что вы ещё не приняты.
— А кто осмелится меня рекомендовать? — спросил Ван Геделе с усмешкой. — Кто настолько добр или храбр, чтобы дать рекомендацию третьему Леталю?
— Если желаете, я вас рекомендую… — На морозе ресницы Климта сделались белыми, иней лёг на ворот бобровой шубы, как борода рождественского деда. — Вы же не дёргаете висельников за ноги, как это делал в молодости Исаак Ньютон?
— Вы знаете, что в крепости не вешают, — ответил Ван Геделе со сдержанной злостью.
— Да, вы правы, я это знаю. Удивительно, что и вы, и ваш начальник, господин Ушаков, оба столь несозвучны вашей общей недоброй славе, оба изысканные кавалеры и с подведёнными глазами…
— Доктор Рьен тоже не рифмуется со своею собственной славой, — ответил Ван Геделе. — И странно, что ваш патрон ещё не выучил вас подводить глаза. Говорят, он прекрасно умеет.
— Ему нет дела, — ответил Климт, — до моих глаз. Завтра же я сочиню записку для нашего с вами злодея Фишера, и на очередном собрании, надеюсь, уже не буду вертеть головой напрасно — увижу вас.
Вдали послышались барабаны, трубы и флейты, и с набережной скатились первые скороходы.
— Едут! Едут!..
Шпионы и гвардейцы тут же оживились, отпрянули от бочек и приготовились нести каждые свою службу.
