— Это мы еще посмотрим! — он принял вызов, а она мысленно рассмеялась. Попался. Теперь он никуда от нее не денется, а она сведет его с ума, заставит уже ее молить о поцелуях и ласках. Он обязательно будет молить, а она еще подумает, поиграть с ним еще или прогнать, как раба, как шелудивого пса, как надоевшего любовника, даже если в душе будет сгорать от желания.
На этот раз она сбежала первой, в прекрасном настроении, с победной улыбкой на устах, но эта улыбка увяла, едва она узнала, что Дэйтона, как и Кирана с Уилом не будет на ее празднике. Двадцать лет — ей исполняется двадцать лет, но даже отец был занят исключительно какими-то своими военными делами, а не тем, что ее семьи не будет рядом в столь важный день. Даже мать, и та предпочла общество своей старой подруги подготовке к столь важному дню в жизни собственной дочери.
— Лицемеры! — негодовала принцесса, собираясь высказать свое фи в глаза венценосному родителю, но тот оказался занят и в этот день, и на следующий, и в день перед балом. Не нашел даже пяти минут, чтобы с ней поговорить и объяснить отсутствие родственников, даже Тейка, и та знала больше, но не спешила делиться с ней информацией, а Сэм не могла пересилить себя и попросить. Все это ужасно раздражало и приближало тот момент, когда нервы могли сдать, а защита ослабнуть настолько, что ненавистный дар снова вырвется наружу. И все же, последней каплей стало не раздражение от постоянного пренебрежения близких, а еще один подарок — чья-то жестокая шутка, заставившая ее впервые за много лет испугаться собственного дома и людей, что ее окружали…
В ночь перед похоронами мне отчего-то не спалось. Я все ворочалась в постели, комкала одеяло, а в голову лезло столько разных мыслей…
За последние дни я так много всего узнала и о себе, и о других.
Привычное вдруг стало чужим, близкие показали себя с иной, не очень приятной стороны, а мне самой хотелось какой-то стабильности, ухватиться за что-то простое и незыблемое, что никогда не сможет измениться. И я ухватилась за память о маме.
Ведь она когда-то тоже жила здесь, ходила по тем же коридорам, смотрела на те же портреты, и лестница была той же, и темница, куда ее бросил отец, узнав, что она была беременна… не мной. И в такой момент мне очень захотелось пройтись по старому, уставшему дому, такому же угрюмому и закрытому, как и его хозяин. Он вздыхал скрипом лестницы, недоверчиво присматривался прохладным сквозняком, ласки от него не дождешься, конечно, но поговорить он хотел. И я могла послушать его рассказы с помощью дара, только мне нельзя. Эвен, да и Инар выразились ясно. Они-то да, но дом шептал все громче и громче, наверное, предчувствуя что-то.
В какой-то момент мне вдруг показалось, что он знает что-то такое… что это последний шанс для него рассказать, а для меня выслушать. И я решилась, пошла за зовом дома вниз по лестнице, и еще ниже, туда, где когда-то были темницы для неугодных, открыла старую, давно проржавевшую дверь, вошла. Фонарь мне был не нужен, полукровки видят лучше людей. Мне хватило тонкой полоски света в коридоре, чтобы без труда разглядеть старые, голые стены, лежанку, и мышь, копошащуюся в углу. Стоя там я еще сомневалась, боялась, что дар снова сыграет со мной злую шутку, но дом шептал, что здесь безопасно и я поверила, прикоснулась к холодной кладке необработанного камня, закрыла глаза, сосредоточилась и пошла за тихим, скрипучим голосом дома, а в следующее мгновение услышала до боли знакомый рык деда. И рычал он на маму.
— Ты опозорила наш дом, ты опозорила меня. Завтра я вызову лекаря, и он выведет эту дрянь из тебя.
Мама вскинулась при этих словах, побледнела и зашипела, как разъяренная кошка харашши.
— Дом Аганитовых клинков опустился до убийства детей?
— Ты же опустилась до связи с этим скотом, — огрызнулся дед.
— Полукровки не скоты. Они часть нас. Мы сотворили их.
— Они — ошибка природы. И твое отродье тоже ошибка. Если ты не хочешь исправить ее, то я сам это сделаю.
— Я никогда тебе этого не прощу.
— А я никогда не прощу тебя. Моя единственная дочь, моя любимая дочь…
Она заплакала, а он ушел, даже не оглянувшись.
Но дом не хотел мне показывать маму, он хотел рассказать о деде, зашептал, зашумел и увел меня прочь из комнаты в коридор, где стоял, прислонившись к стене, сломленный и несчастный дед. Он не сказал ни слова, ушел, поднялся по лестнице, но дом не отпустил меня следом за ним, решив показать неожиданное: как дед крадется ночью по этому самому коридору к маминой двери, вставляет ключ в замок, поворачивает его и, постояв у двери несколько секунд, уходит.
— Он выпустил ее, — мысленно ахнула я, а дом уже спешил показать мне новое воспоминание.
Я узнала кабинет деда и даже вздрогнула, подумав, что мужчина, сидящий за столом реален, но нет — это было воспоминание, и дед в нем был немного моложе. Он читал что-то, хмурился, но, кажется, прочитанное его радовало. Я подошла поближе, чтобы посмотреть, что же его так занимает, но он уже отложил письмо и активировал мыслелов.
