– Мне не следовало брать флакон, – признаюсь я тихим голосом. – Я никогда не ходила во сне, но и снотворным тоже ни разу не увлекалась. Мне следовало быть осторожнее.
Мэтью усмехается.
– Откуда ты могла знать, что зелье поймает тебя в ловушку в твоей же голове и поставит в такое уязвимое состояние? Не смей себя винить, ни на секунду. Нет, нет, это я должен был догадаться, – бормочет он.
Теперь я понимаю, что его гнев направлен не на меня.
– Ну ты тоже себя не грызи, – говорю я, чуть обидевшись и, как ни странно, слегка развеселившись. – Все-таки ты же не мой ангел-хранитель.
В его глазах вспыхивает такая неожиданная печаль, что я тут же перестаю смеяться.
– Разве нет? – тихо спрашивает Мэтью скорее себя, чем меня. В этом сбивающем с толку вопросе звучит столько сожаления и тоски, что не получается сосредоточиться на смысле. Хочется просто утешить Мэтью, что я и делаю, беря его за руку.
На мгновение наши пальцы переплетаются. Его ладонь теплая и шершавая. Он смотрит на меня вопрошающим, нерешительным взглядом, но нежнейшая улыбка расцветает у него на губах. Я мягко сжимаю его руку, но Мэтью тут же ее отдергивает, резко втянув воздух.
– Прости, – говорю я, прижимая собственную ладонь к груди.
– Все нормально. Со мной все хорошо, – быстро заверяет он, натягивая манжет рубашки на запястье, но я успеваю заметить красную повязку, которую Мэтью пытается прикрыть.
– Ты ранен! – в ужасе ахаю я.
– Ничего серьезного, – пытается заверить он меня, но я качаю головой.
– Об этом судить мне. Дай-ка я посмотрю.
Мэтью глубоко вздыхает, но больше не спорит, снова закатывает рукав. Его предплечье все обмотано свободной повязкой, и она уходит даже дальше, под ткань.
– Что, черт возьми… – ахаю я, подходя ближе, чтобы рассмотреть, но Мэтью вздрагивает. – Я осторожно, обещаю, – заверяю его.
Он остается напряженным, но на этот раз не отстраняется от меня, когда я мягко, очень мягко приподнимаю одну из повязок. Под ней видны грубые рубцы и длинная изогнутая рана, которая выходит за пределы этой первой повязки и тянется дальше. Это очень, очень плохо.
– Ладно, – говорю я спокойно, пряча тревогу, – мне нужно, чтобы ты снял рубашку, тогда я смогу получше осмотреть всю рану.
Он мгновение колеблется, настороженно глядя на меня. Я твердо встречаю его взгляд, давая понять, что здесь нет места для дискуссий. Мэтью неохотно расстегивает рубашку здоровой рукой. Он легко высвобождает ее, но с поврежденной управляется не так ловко. Я помогаю снять ткань, положив ладонь ему на поясницу. Он слегка вздрагивает от моего прикосновения, но не жалуется. Отблески свечей мерцают на его обнаженной груди. Он напряжен – то ли от холода, то ли от боли, точно не скажешь.
Мне требуется огромное усилие, чтобы сохранить внешнее самообладание, как только становится ясна степень его травмы. Бинты обвивают всю его руку и левое плечо, до самой ключицы. Страшно представить, как же он намучился, управляясь со всем этим в одиночку. И как ему, наверное, было больно ухаживать еще и за мной. А затем потратить бог знает сколько часов, вырезая почти тридцать фонариков. На мгновение я испытываю перед ним чистое благоговение.
Как можно осторожнее снимаю бинт с его плеча. Зловещие красные рубцы и раздраженная кожа тянутся от запястья вверх и превращаются в длинную и глубокую рану. Судя по запаху масла чайного дерева, Мэтью пытался нанести на нее мою мазь «Феникс». Но повреждения слишком серьезные. Если рану немедленно не закрыть, в нее, скорее всего, попадет инфекция. Нужно срочно ее заживить.
– Подожди здесь, – говорю я ему. – Мне нужно взять кое-что, чтобы промыть порез и наложить свежие повязки.
Он не отвечает мне, но легко кивает.
Мерлин топает за мной в сторону кладовки, но я качаю головой.
– Нет, иди сядь к нему на колени и отвлеки его, – прошу я. Он мурлычет в знак согласия и направляется обратно на кухню – к Мэтью.
Я захожу в свою темную кладовую и включаю тусклый верхний свет. В помещении сущий беспорядок: абсолютно все не на своем месте. Некоторые бутылки сдвинуты или стоят на неправильной полке, какие-то даже опрокинуты. Лишь несколько минут спустя удается найти все, что нужно, и в конце концов я возвращаюсь в гостиную с полными руками мазей, свежей марлей и миской для использованных бинтов. Прежде чем направиться на кухню, я на минутку останавливаюсь у своего стола и беру бутылку «Целительной смеси».
Мэтью здоровой рукой отодвигает тыквы со стола, освобождая место под все мои припасы. Я срезаю остатки его грязных бинтов, и мои худшие опасения подтверждаются. Рана на плече и руке невероятно глубокая. И почти дневной давности.
Мой первый шаг, как и при любом лечении, заключается в том, чтобы медленно катать заряженный белый кварц по раздраженной коже. Мэтью не издает ни звука, даже не вздрагивает, когда я провожу камнем по неглубоким местам его раны. Но в тот момент, когда кварц касается краев более серьезно пострадавших участков, отдергивается и резко вдыхает.
– Вижу, ты совершил набег на мою кладовку, – говорю я с наигранным весельем, чтобы его отвлечь.
