Хотя народ кругом незнакомый, постеснялся Костя своего вида: волосы короткие, ежиком, щеки ввалились, на мосластых скулах проступает нездоровая желтизна, а на голове торчит давно вышедшая из моды кепчонка-восьмиклинка с крохотным козыречком, — все это в сочетании с черной суконной рубашкой на замке-молнии и синими мятыми брюками в полоску сразу подсказывало опытному глазу: перед вами, товарищи, бывший зэк, заключенный, арестант, любите-жалуйте! Не пошел Костя в магазин…
Это уж тут, перед приходом автобуса, сунула жена Веруня ему в руки аккуратный узел и загнала в сортир переодеваться. В тесной кабинке скинул Костя старое барахло, развязал узел, а в нем… Мать моя родная! А в нем его любимый в прошлом костюм из светло-серого коверкота, рубашка и даже галстук в тон. «Ну, Веруня, ну, молодец баба!.. — восхищенно, с благодарностью нашептывал Костя, облачаясь в вольную одежду. — Это же надо — придумать такой прекрасный праздник!..»
Запах хорошего одеколона от коверкота перебил застоялую вонь карболки. В те несколько минут, пока перед неясным стеклом зеркала, как во сне, прилаживал Костя на должное место в меру тугой узел галстука, и пришло счастливое ощущение полной свободы: вот она, воля, вот она, жизнь!
Как появился Костя в зале ожидания в своем любимом коверкотовом костюме, Вера вспыхнувшую дикую радость в глазах взялась тушить неудержимыми слезами. Косте даже показалось: не заплачь она в этот прекрасный момент, пришлось бы бежать в медпункт за врачом, успокаивать ее лекарствами. Однако обошлось без помощи докторов. Только Вера, краснея, как девушка, долго не отрывала от мужа сияющий безмерным счастьем взгляд.
А сын… Родной сын такой душевный праздник испортил.
— Да не суй ты мне эти конфеты! — отталкивал Костя руку жены со смятым кулечком из толстой серой бумаги, но Вера все совала и совала ему его, совала упрямо, по-матерински, всем сердцем болея и за сына, и за мужа, который, похоже, затаил обиду на Вовку.
— Да возьми ты, ради Христа! — горячо шептала Вера. — Скажешь, от тебя гостинец-то, он и отмякнет, помяни мое слово, отмякнет.
— Отстань, мать!
— Ну, возьми, не убудет же от тебя, возьми. Парнишка обрадуется…
— Не тычь, сказал, не возьму! Не приставай, прошу, не серди.
— Ой-ей-ей! Какие же мы решительные, какие же мы несговорчивые, — Вера пыталась обратить серьезный разговор в шутку, но Костя уперся:
— Не возьму и ему не дам ничего, пока папой не назовет.
— Вон как… — Вера всхлипнула, но без слез, на слезы не решилась, потому что Вовка мог обернуться и увидеть. Увидеть и сразу понять: не от радости слезы, море их выплакано при сыне, пока Костя в тюрьме сидел. Только Вовка, сын, и знает цену каждой слезиночке. — Ты, Костя, вот о чем подумай… Не хотела говорить при радостной встрече, да, видать, придется, никуда не денешься, придется. — Вера тяжело вздохнула, нервно прижала рукой Костину руку к его колену. — Ты подумай, бродяжка мой, легко ли было Вовке при живом отце без отца остаться?
— Как это — без отца? — сердито дернулся Костя.
— Да очень просто, милый. Какой из тебя отец был, когда ты там находился?.. Молчишь? И правильно делаешь, что молчишь. Это, знаешь, похуже, чем — прости меня — смерть. Да, да, похуже, не смотри на меня так. Спросили: где батя? Ответил: умер. И все, дело с концом. А в нашем положении — как?
В деревне нашей, считай, все знают, где ты находился, но нет-нет, да и объявлялись любопытные. Легко ли сыну отвечать, что отец за воровство угодил в тюрьму? Сначала, правда, скрывала, обманывала, говорила: в Норильск на строительство завербовался. Да разве возможно в деревне долго таиться, ты знаешь. Нашлись паразиты, проинформировали мальца. Что, Костя, было! — глаза Веры, широко открытые, остановились и замерли в ужасе. — Что было, ты себе и представить не можешь…
— Ну, знаешь, мать… — Костя зло поперхнулся, закашлялся, а вытерев слезы, сказал: — Что было, то прошло.
— Да знаю: кто прошлое помянет, тому глаз вон. Но ведь, Костенька, было, было!.. Куда от этого уйдешь, скроешься?
— Конечно, — убито согласился Костя. — Но Володька сын мне… Нет, Вера, пусть папкой назовет, тогда и конфетки от меня получит. Чистенького-то, знаешь, легко любить, а такого, как я…
— Тебе одной моей любви мало? — с веселым вызовом спросила Вера и тяжело, всем телом, наклонилась к мужу.
— Да нет, но…
Вера прижала к губам Кости горячую, подрагивающую ладонь…
С неделю крепко погуляли, считай, половина деревни перебывала в доме, всё родственники, не очень до сына было. Но Костя чокался с гостями, а сам один глаз не спускал с Вовки: вежливый до ужаса оглоед, все, понимаешь, выкает и выкает, а отца назвать папой не хочет, упрямый, в кого уродился, не поймешь. Жена Вера одно зарядила: «Отвык от тебя, все образумится, не надо на него обижаться, мал еще…»