Мал, да удал. Раз, месяца, гляди, через три после приезда Кости домой, собрались в лес по грибы да по ягоды. Деревня его родная находилась в прекрасных, лесных и озерных, местах. Заберешься в самую глушь, а там — черт побери! — озерцо такое симпатичное обнаружится, что дыхание от восторга перехватит: кусок зеркала в зеленом окладе. Березки, осины да ели вершинками к воде склонились, глядят-заглядывают в озерную глубь, что-то высматривают на донном, мягком, как шелк, песочке. Легкий ветерок зарябит воду, и начнут деревья переговариваться, не понять — о чем, а прислушаешься: с тобой говорят, не иначе, как с тобой — с тобой, с небом да облаками…
Утром взрослые чуть свет поднялись, стали садиться в машину, а Вовка тут как тут. Не будили, не тревожили — сам проснулся, оделся по-походному и полез на заднее сиденье, под бок бабе Ане. Отец раздраженно повел бровью, спросил с усмешкой:
— Ты это куда собрался?
— В лес. А что? — насторожился Вовка. — Я все умею собирать — и грибы, и ягоды. — Он изучающе посмотрел на отца.
— Гляди-ка, — все тем же насмешливым тоном продолжал Костя, — он все умеет.
— Да-да, Константин, — вступилась за внука бабка, — он все соображат, не сумлевайся…
— Умеет, соображает, — нахмурившись, передразнил Костя. — Все умеет, да мало делает. Брысь из машины!.. Ну, кому говорят? Выходи из машины, никуда не поедешь. Брысь, кому сказали?
Оторопев от крика отца, Вовка машинально, точно лунатик, вылез из кабинки, вытянулся и уставился на мать. Вера встревожилась:
— Перестань, Костя, пусть едет, всем места хватит.
— Нет, не поедет, пока не назовет меня папкой.
— Сынок, ты слышал? — спросила мать у сына, а бабушка торопливо запричитала:
— Касатик ты мой дорогой, ненаглядный, скажи «папка». Язык-то, поди, не отвалится сказать одно словечко?
Вовка обиженно сопанул носом, стиснул зубы и закрыл глаза, чтобы спрятать слезы, но они уже неудержимо текли по щекам, скрыть их было невозможно, тогда мальчишка отвернулся, а в это время рявкнул стартер, надрывно, как по пути в гору, взвыл мотор, и машина рванулась за ворота. Вовка бросился за ней, почти не видя ничего из-за слез, крича:
— Не бросайте меня, не бросайте, я хочу в лес!
Костя тормознул. Когда сын подбежал, спросил, прищурившись:
— Что это ты кричал?.. Уж не папку ли звал?
Вовка молча размазывал слезы по бледным щекам. Отец хмыкнул, хотел снова рвануть машину, но Вера и баба Аня заревели в голос, и он, отрешенно уставившись в ветровое стекло, бросил снисходительно:
— Пусть едет.
В лесу Володька увязался за бабой Аней. Сухощавая, она, несмотря на возраст, без устали могла часами бродить лесистыми низинами и пригорками, по одной ей известным приметам точно угадывая грибные и ягодные места. Ходила она меж деревьев споро, глядела под ноги остро, и ее лукошко наполнялось так незаметно быстро, что Вовка неизменно удивлялся и радовался проворству ее худых, не знающих ни минуты покоя рук. Аккуратно укладывая добытое в корзину, она незлобливо ворчала на своего зятька Константина, на внучка Вовку за строптивость, за несговорчивость.
Пока выясняли отец с сыном отношения таким вот образом, шло время, откусывало час за часом, сутки за сутками, месяц за месяцем, — не шло, летело времячко. Жили они не друзьями, как положено отцу и сыну, — товарищами были, не больше того. Сын попросит отца сыграть на баяне в клубе, тот и сыграет, а научить и не подумал, хотя приглядывался парень к инструменту. Володя школу закончил, стал работать, а отец…
С отцом судьба опять сыграла злую шутку. Привязалась к нему злющая гипертония, уложили в больницу, из которой через неделю был совершен побег домой прямо в пижаме. Но прихватило в другой раз и законопатили Костю в кардиологическом отделении областной больницы. А как увезли вместе с койкой из палаты единственного соседа, стал понимать мужик: дело швах, но понимал так: кто-то один в душе его говорил: «Пора, брат, пора, собираться пора, все», а другой, добрый, успокаивал: «Заторопился? Куда?.. Еще поживешь, не суетись, не спеши…» Конечно, больше прислушивался Костя к этому доброму-голосу, но все же поинтересовался насчет соседа:
— Что за честь мне, шоферюге, одному в такой большущей палате лежать?
— Главный врач разрешил вашей жене быть здесь.
«Ясно!» — резануло по сердцу, и Костя потерял сознание, а когда очнулся, увидел Веру и толпу студентов возле кровати. Молодыми, крепкими руками практиканты принялись теребить дряблое, измученное болезнью тело Кости, негромко переговариваясь на незнакомом языке и согласно кивая головами. Когда уходили, он спросил у последнего:
— Как мои дела, друг?
Студент внимательно посмотрел в лицо больного, печально покачал головой, но тут же спохватился и выскочил из палаты к своим крепконогим и веселым собратьям в белых халатах. Вера погладила мужа по плечу, успокоила: