Следующий выход в открытый космос мы с Завгородним совершили на рассвете. Солнце буквально выпрыгнуло из-за близкого горизонта. Небо Галлея стало карминно-красным. На поверхности кометы обозначились неровности рельефа. И тогда мы с Завгородним увидели в теле ядра пещеры. Много пещер. Большинство из них активно парили, плевались каменной крошкой. Но были и «спокойные» пещеры — с глубокими разветвлёнными ходами, видимо, очень старые.
— Схожу на разведку, — знаками объяснил я Завгороднему.
— Давай. Только по-быстрому, — кивнул он, цепляя мне на скафандр замок страховочного троса.
Я настроил прожекторы на плечах и, хватаясь за выступы в каменных стенах, медленно вплыл в пещеру. Лучи прожекторов заскользили по стенам, каждый раз высвечивая впереди что-то неясное, белое. Я гадал, что же такое белое может оказаться на самой чёрной в мире комете. Снег?
Пещера закончилась овальным залом. Я осветил стены и потолок, и онемел от восторга. Всюду были цветы. Белые цветы на чёрных камнях! Бутоны точь-в-точь как у наших земных колокольчиков, только белые и большие — в рост человека. Листьев и стеблей не было вовсе. Цветы росли прямо из скал.
Первая мысль: конечно, сфотографировать. Ведь не поверят, скажут, галлюцинация. Начал щелкать камерой.
Следующая мысль: а цветы ли это? Не может быть, чтобы в открытом космосе, на куске антрацита существовала белковая жизнь. Небелковая — дело другое. Но тогда это — вдвойне загадка.
Подплыл я ближе к цветам. А бутоны ко мне потянулись, тычинки в них затрепетали. Почуяли моё приближение. Облачком слетела пыльца. И красиво, и страшно.
Нас ведь учили, что всё неизвестное потенциально опасно. Тем более, инопланетная форма жизни. Тем более, небелковая.
— Что наблюдаешь? — прозвучал в стереофонах голос Завгороднего.
— Клумбу с цветами, — ответил я, усмехаясь.
— А серьёзно? — проворчал Завгородний.
— Если серьёзно, то я возвращаюсь.
Вернулись мы к «Алтаю». Бронескафандры оставили за кормой, а сами — в обычных скафандрах — вошли через шлюз в «предбанник». Разоблачились, переоделись и — на доклад к командиру.
— Так и так, — сказал я Соколову. — Цветут на Галлее цветы.
И показал ему фотографии: белые колокольчики в разных ракурсах, профиль, анфас, крупно — тычинки. Соколов посмотрел на меня и спросил:
— Откуда на комете цветы?
— Откуда я знаю? — развёл я руками. — Растут.
— Ладно. Сегодня всем отдыхать. А завтра утром покажешь мне эту пещеру. Я сам должен увидеть.
Логично. Если что-то, чего не должно быть, всё-таки есть, на это «что-то» надо посмотреть своими глазами.
Как только наступило утро, мы с командиром подлетели к пещерам. Соколов отправился смотреть на цветы, а я остался у входа, по натяжению страховочного троса определяя степень заинтересованности командира.
Какое-то время Соколов молчал. Потом начал вслух восхищаться:
— Потрясающе! Колоссально! Глазам не верю! Удивительные цветы! Температура минус десять, а им хоть бы что!
— Если эти цветы не замёрзли за орбитой Нептуна, то, думаю, не сгорят и около Солнца, — ответил я, заглядывая в угольно-чёрный провал пещеры. — Они же не первый год тут растут.
— Ты знаешь, на ощупь они как резиновые, — продолжал восхищаться невидимый Соколов. — Эластичные, нежные, ласковые.
— Командир, ты что, дотрагивался до них? — всполошился я.
— Только один раз. Ну, интересно же…
Соколов выплыл из пещеры весь в белой пыльце.
— Командир, что это у тебя на скафандре? — спросил я.
— Пыльца. Никак не стряхивается.
— Зачем ты их трогал?
— Ерунда. Ничего страшного…
Позже выяснилось, что это была совсем не ерунда.
Суток через трое посмотрели мы утром из шлюза на висящие у причальной мачты бронескафандры. Скафандр Завгороднего был в полном порядке. А на моём и командирском за ночь цветы выросли. Не такие большие, как в пещере, но гораздо крупнее земных колокольчиков.
Мы с командиром переглянулись и дружно решили отстрелить скафандры от греха подальше. Благо, была у нас пара запасных.
— В пещеры больше ни ногой! — приказал Соколов.
Отстрелили мы два цветущих скафандра, а Завгородний посмотрел на монитор и докладывает:
— У нас вся корма в колокольчиках!
Тут уж мы все не на шутку перепугались. Соколов принялся стряхивать с плеч несуществующую пыльцу. Завгородний сказал, что мы с командиром инфицированы, и должны соблюдать карантин…
Прошёл месяц. Мы с Соколовым следили за своим самочувствием, но ничего необычного не замечали. Здоровье по-прежнему было отменное. Завгородний перестал бояться инфекции. «Алтай», весь покрытый цветами, приближался к орбите Венеры. Пора было подумать о возвращении.
Цветы росли на броне. А броню мы собирались усилить с одной стороны, чтобы сделать подобие зонтика. Цветы мешали нам это сделать. Поэтому командир приказал от них избавиться. Я вооружился лазерным резаком и вышел в космос, чтобы по одному, аккуратно срезать бутоны с брони.
Не тут-то было! Одну цветоножку срезаешь, а на её месте тут же две новые вырастают. И уже не резиновые, а стальные.
Вернулся я на «Алтай», доложил:
— Так и так, ничего не выходит. Цветов только больше становится.
— Как так? — буркнул Соколов.
