Саммаэль оправил свой плащ — почти как у того торгаша; да и
Всё изменилось в один момент. Топот кованых сапог по лестнице — и в подвале вмиг стало тесно. Пять… восемь в форме. Шинели, форменные фуражки, длинные ружья… так, карабины с ручной перезарядкой, первый выстрел в молоко, а второго уже не будет, пока полицай дрочит затвор — я успею его достать… стол пинком от себя и уход с линии прицеливания влево, эти трое щёлкают клювами… Ой.
Взгляд. В упор — и левее, туда, куда Саммаэль только что собирался
Только «бандура»-то почему-то из рук у него медленно выплывает. А рот — тоже медленно — разевается от удивления. А потом и у соседа у евоного ружьишко из рук… тоже, как будто бы за цевьё кто-то тащит. А потом эти вот два ружья — бум! — своим хозяевам по головам! И — опа! — оба по сторонам валятся, а карабины — будто бы сами по себе — уже принимаются за следующих! А один-то коммивояжер — двое куда-то делись — со стула почему-то вскочил, и лицо почему-то перекосило, и тянет почему-то из-под плаща что-то длинное и похожее на «маузер». А со стола — сама по себе — в воздух прыгает граненая бутылка с чем-то красненьким, и — шмяк! — с размаху прямо шпику по черепу. Бутылка вдребезги, шпик под стол! А маг-то, маг… или комиссар, или как его там, — шляпа-то с лысой башки слетела, и глаза вовсе не белые, один-то серый, а на другом и вовсе бельмо, — корчится, будто ему локотки-то за спину завели. А ружья летающие уже как бы и в ветряную мельницу превратились, крутятся в воздухе как бешеные, а полицейские только с лесенки по сторонам летят…
И только тут Саммаэль заметил, что карабины крутятся в воздухе не сами по себе, а мелькает между ними смазанная, едва различимая, — но вроде бы девичья фигурка. И за спиной у комиссара, держит ему локти, — тоже что-то неразличимое и смазанное, но на первую очень похожее. Да и та бутылка, что агента-коммивояжера под стол убрала, — так она не сама ему об репу разбилась, а держал бутылку растрёпанный чернявый парень в джинсах, курточке да берцах. И направляется этот парень сейчас ровно к столику Саммаэля, улыбается до ушей — и весело так, с юморком, говорит:
— Валим отсюда. Валим-валим.
И только тут до Саммаэля дошло, что весь этот спектакль разыгрывается в его честь.
Вскочил, одной рукой подцепил сумку, другой дёрнул из-за пазухи пистолет, дал предупредительный над головой у самого боевого работяги, который только-только решил вскочить и присоединиться к драке. Подивился ещё, как медленно валится гильза на пол — и как медленно голова драчуна втягивается в плечи. А сам — вперёд, вперёд, через кухню, где кухарка едва ещё двинулась к двери чёрного хода, нелепо застыв на бегу, где языки пламени от плиты медленно и лениво тянутся к потолку, — по лестнице вверх и на улицу. И только в переулке, когда время восстановило свой нормальный ход, когда по сторонам парня, встали, ничуть не запыхавшиеся, те две девчушки-близняшки, Саммаэль позволил себе привалиться к стене, выдохнуть и ругнуться сквозь зубы.
А парень тем временем отвесил картинный поклон, сорвав с головы несуществующую шляпу с пером, и произнёс:
— Ваш выход, маэстро!
Что-то многие в этом мире знают, кто я такой и чем занимаюсь, — подумал Саммаэль, подготавливая переход и уводя всех четверых подальше от этой гостеприимной таверны.
Устроились в стогу сена в амбаре, за две или три линии от таверны. Ели окорок, который Ани предусмотрительно прихватила на кухне. Запивали молодым красным вином, который Лари — не менее предусмотрительно — стырила со стола. Костерили Джуда, который — нет чтобы приглушить шпика молодой бормотухой — извёл на это полезное дело выдержанное марочное! Джуд тренькал на прихваченной лютне — ну никто, кроме Саммаэля, не ушел без добычи! — и отмазывался, что молодое винцо будто бы для здоровья полезней. Выясняли, действительно ли Ани была похожа на ветряную мельницу со своими двумя карабинами — или же Саммаэлю это показалось. И все — дружно — ржали над тем, какое у Саммаэля было хлебало, когда ружья сами по себе стали летать по воздуху!
