— Ну, может, не лучше, — поправилась Акулина, — да не малое! Видно, пришло время показать тебе кое-что, — она сдвинула доску с лавки, запустила руку за боковину и оттуда извлекла малый сверток. Стряхнув пыль, развернула тряпицу на столе. — Гляди!..
Марьяна ахнула: серьги — тяжелые, золотые, с дорогими каменьями — лежали перед ней, в Усолье таких ни у кого нету. Она осторожно взяла одну, поглядела, как играет в камнях солнце.
— Откуда, матушка, этакое богатство?
— Давно как-то наместничьей жене родить помогала, вот князь и отблагодарил. Серьги эти тебе в приданое. Да и сундуки у нас, чай, не пусты. Пущай Никита не сильно нос-то воротит, не то как бы мы не обиделись!
— Матушка, можно я Сергею покажу? — подхватилась Марьяна.
— А и покажи… — решила Акулина. — Да пущай самому Никите снесет, покажет. Поглядим, чего станется.
Никита, увидев серьгу, принесенную сыном, да прикинув ее цену, смекнул, что за пару таких можно половину промысла усольского, а то и поболее, наладить, да с трубою новою. Посопротивлявшись для приличия еще несколько дней, он разрешил-таки Сергею жениться на Марьяне. Тот стал готовиться к сватовству. А девица не ходила — летала. Ничто на свете теперь не разлучит их. Будут они вместе!
— Тетка Акулина! Ты к матушке моей сходи. Чего-то занемогла она, за тобою послала, — Дашутка заглянула из сеней.
— Когда ныне-то? Ох, не вовремя! — возмутилась повитуха. — Завтра Сергей Никитин сватов пришлет, а у меня еще не приготовлено ничего.
— Свато-о-ов? — изумилась Дашутка. — Ему чего ж, отец-то позволил?
— Позволил, еще как! — удовлетворенно подтвердила Акулина.
— Марьянка! То-то ты веселая такая! — обняла подругу Дашутка. — Знать, свадьба скоро?.. Ой! — вспомнив о матери, она всплеснула руками, потянула просительно: — Ты, тетка Акулина, сходи-и, погляди только, чего с нею. Скажешь, чем лечить, так я уж сама…
— Ну да, сама! Много ты сама-то разумеешь, — ворча, начала собираться Акулина. — Пошли уж…
Дашутка обернулась с порога.
— Марьянка, я ворочусь скоро, все мне расскажешь.
Выйдя в сени, она горько вздохнула: мог бы ныне Сергей с нею быть да к ней сватов слать, кабы по осени не встала Марьянка на ее пути да отпустила за околицу. Поманило счастье краешком, да, знать, не судьба…
— Ну, чего у тебя стряслось, Софья? — вошла к соседке Акулина.
Та лежала животом вниз на лавке да тихонько постанывала.
— Ох, Акулина… В хребтину вступило. Ох, не поворотиться… Я баню топила, да ка-ак дало — аж в очах потемнело. Еле до избы добрела… Дашутку за тобою послала.
— Ну, давай глядеть, чего с тобою, — Акулина деловито задрала рубаху, легко побежала пальцами по спине Софьи. — Ты, знать, тяжелое чего подымала, надорвала хребтину-то.
— Нет… Ой! Не было тяжелого…
— Ну, видно, на торгу тебя просквозило. Все пироги свои таскаешь. Пора уж Дашутку посылать.
— Я посылала, — оправдывалась Софья, — да к ней парни пристают. Она ж, глупая, рада язык-то почесать.
— Матушка! — возмутилась Дашутка.
— Чего — матушка? Правду сказываю… Ой!
— Дашутка, — позвала повитуха. — Давай-ка ее в баню снесем.
— Как же мы ее снесем? Она, чай, тяжелая…
— Да я сама… сама, — попыталась было подняться Софья.
— Лежи ты! Бери ее, Дашутка, за руки, я — за ноги.
— Да как же?..
— Бери! — приказала Акулина, и Дашутка послушно ухватила мать.
Кое-как перетащили Софью в жарко натопленную баню, раздели, положили на полок. Акулина уверенно и споро начала мять хворую, пересчитывать косточки. Достала из своего сундучка масло конопляное, на коневьем щавеле настоянное, и принялась втирать его. Софья только кряхтела да, сцепив зубы и зажмурившись, терпела. Дашутка, ровно завороженная, следила за Акулиной.
— Чего стоишь, будто каменная? Ступай отселя, — приказала повитуха. — Нечего зазря глазеть.
— И правда… доченька, — прерывисто выдыхая, подала голос Софья, — ступай… пироги лепи… квашонка… перестояла.
Дашутка нехотя вышла. Через некоторое время боль отпустила, Софья почуяла, как по телу ее разлилось приятное тепло.
— Ох, спасибо, Акулина. Чего б я без тебя делала?
— Лежи-лежи, — приказала повитуха и с новой силой продолжила мять ее спину.
— Ох, хорошо-о… Как же ловко-то у тебя все получается! Ты, поди, и Марьяну научила?
— А как же? Она, почитай, уж поболее меня ведает, будто травы ей сами открываются. Веришь ли, я какую-то и не знаю вовсе, а Марьянка ведает, для чего она.
— Хорошая девонька у тебя… ласковая… пригожая, — вздохнула Софья.
— Чего вздыхаешь? У тебя, чай, Дашутка тоже не уродина.
— Дашутка? Ну да, не уродина… Да с Марьяною не сравнится… Как же у нее с Сергеем-то Никитиным сладилось? Уломал он отца-то?
— Уломал, — довольно ответила повитуха. — Завтра сватов пришлет.
— Ну да?! Знать, шибко любит твою Марьяну. Как же Никита-то согласился? Ведь все ровню искал.
— Ничего… Мы тоже не бесприданницы. Знать бы еще, кто родители Марьянины. А то — все одно — безродная. Боюсь, Никита попрекать ее станет, как в их избе будет жить, — поделилась заботою Акулина. — Ну все, Софьица, подымайся. Все руки об тебя ссучила, аж пальцы горят.
— Спаси тебя Господь, Акулина… Чем возьмешь?
