— Пироги-то ныне с чем? — подумав, спросила повитуха.
— С рыбою, рыбник весь улов мне отдал.
— Пирогами и возьму, — решила Акулина. — Дашутка-то не сожжет их?
— Да теперь я и сама смогу настряпать, — живо поднялась Софья.
— Ты гляди, полегче. Да не застужай спину-то, не то сызнова скрутит. Все, пойду я.
— Акулина, погоди-ка, — Софья поглядела как-то чудно, замялась, будто хотела сказать что-то, да не решалась.
— Ну чего еще? Давай скорее, — поторопила повитуха. — Темнеет уже, я с тобою долгонько провозилась. Идти мне надобно.
— Скоро пойдешь… Я вот чего… Я покаяться желаю, Акулина… Грех на мне…
— Покаяться? Отчего мне-то? — удивилась повитуха. — Я ведь не батюшка. Иону зови — ему и кайся.
— Тебе, Акулина, тебе, — стояла на своем Софья.
— Так ведь я грехов не отпускаю…
— А мне не надобно отпускать, я за свой грех пред Богом отвечу… Много лет назад согрешила я, — призналась Софья. — Грех-то сладок… Дочку родила. Вдовая уж была, побоялась людского пересуда да подкинула ее людям…
— Ну?.. — насторожилась Акулина. — Далее сказывай.
— Скажу и далее… Мыслила, на глазах расти станет, помогу… Присмотрю… Помогала, чем могла… Вишь, красавица какая стала — залюбуешься! Верно сказывают, плод греха пригожим бывает…
— Ты об чем говоришь-то? — догадываясь, да еще не веря, Акулина пристально смотрела на нее.
— Марьянка твоя… дочь моя…
— Дочь? Твоя дочь?! Во-о-она чего-о… Хорошо-о таилась! На тебя и не мыслила!.. Да отец-то кто ж?
— На что тебе знать? Я согрешила — он и не ведал…
— Сказывай, коли начала, до конца сказывай!
— Тихо, тихо… Не ори… Скажу, — снизив голос до шепота, будто боясь, чтобы не услышал кто, Софья прошелестела: — Аверьян…
— Приходец?! — отшатнулась Акулина.
В эту минуту что-то загремело за стеною.
— Тс-с… — Софья предостерегающе подняла ладонь. — Пойду гляну, чего там, — она вышла и скоро воротилась, пожимая плечами. — Видать, мыши…
— То медведи какие-то, а не мыши, — усомнилась Акулина. — Мышь так не загрохочет… Ну и как же ты, Софья, с Аверьяном слюбилась? Он, сколь помню, окромя Ульяны, и не видел никого. Когда он с тобою-то успел?
— Вот когда Ульяна с Никитою повенчались, так в тот же вечер и случилось у нас. Помнишь небось, каким он был, Аверьян, о ту пору-то? Места себе не находил. По Усолью бродил неприкаянный… А я чего? Вдовая да с дитем малым. Кому нужна? А счастья бабьего ох как хочется!.. Ну и пожалела его, Аверьяна-то, к себе зазвала… Плакал он, убивался по Ульяне. А я ласкала его, крепко ласкала… Вот… А наутро пробудилась — его уж не было…
— А он-то чего, никогда и не вспомнил об том? Когда возвернулся-то…
Софья вздохнула:
— Чего вспоминать? Он, поди, не заметил меня о ту пору, когда мы с ним рядышком лежали. Все об Ульяне сокрушался…
Женщины помолчали. Совсем близко заухал филин. Акулина перекрестилась. Софья, задумчиво глядя в темный угол, улыбнулась:
— А Марьяна в него пошла: и статью, и голосом, и ликом… Все б любовалась ею… Да не ведал он про дочь, не ведал… И ты, Акулина, Марьяне-то не сказывай! Пусть уж так: твоя дочь — и все… Не надо ее смущать.
Акулина строго посмотрела на соседку.
— Я-то не скажу… А вот ты промолчишь ли?
— Что ты! Что ты! — заверила Софья. — Сколь лет молчала!
— Ну, гляди, Софья… Ладно, пойду я, поздно уже.
Они вышли из баньки, отправились на улицу. Высоко в небе висел серпик луны, за камским лесом догорала полоса заката. С Усолки тянуло прохладой. Софья поежилась, завернулась в широкий плат и, зевнув, проговорила:
— Ведрено завтра будет… Ой! А чего ж там, у избы твоей, Акулина? Белеется чего-то. Марьяна не спит?
Акулина, вглядевшись в открытые ворота своего двора и прислушавшись, фыркнула:
— Фома на завалинке уснул. Сызнова набражничался, дьяволово отродье! Как завтра-то сватов встречать станет? Вовсе не мыслит ни об чем! Что ни день — то праздник.
Женщины подошли к Фомке. Лежа на завалинке, не боясь сорваться с узких досок, он сладко храпел. Рубаха его спереди была мокрая и воняла.
— Ух, и духовитый! — засмеялась Софья.
Акулина ткнула мужа в бок. Фомка не шелохнулся, лишь пуще захрапел.
— Подержи-ка, — Акулина передала соседке свой сундучок, схватила Фомку за волосы и с силой потянула.
Храп прекратился. Фомка замахал руками, отбиваясь от неведомого врага. В темноте он не сразу понял, что перед ним стоит жена. Акулина тряхнула его за плечи, Фомка окончательно пробудился, икнул, виновато шмыгнул носом.
— Ступай в избу! — грозно приказала Акулина.
Он послушно побрел в сени. Повитуха повернулась к соседке.
— Прогцевай покуда, — молвила та.
— Иди с Богом, — махнула рукой Акулина.
Софья отправилась к себе.
Дашутка, отворотившись к стене, спала на лавке. В избе вкусно пахло пирогами.
— Управилась, хозяюшка моя, — Софья ласково погладила волосы дочери, кряхтя, полезла на печь, поворочалась, удобнее устраиваясь, и затихла.
Дашутка, приподняв голову, прислушалась. Убедившись, что мать спит, осторожно встала с лавки. Тихонько, стараясь не скрипеть половицами, вышла в сени. Ненадолго замерла, еще послушала да прикрыла за собою дверь. Оказавшись на улице, она опрометью бросилась на соседний двор.
