— Пущай Досифей едет. Да вслед полки послать, чтоб перехватить князя, коли что случится.
На том и порешили.
Полки во главе с князьями Оболенскими — Никитой Хромым да Иваном Телепневым — двинулись к Волоку, чтобы отрезать Андрею путь в Литву. Проведав про это, князь Старицкий с женою и сыном, в сопровождении своей дружины, выехал к Новгороду. Остановившись в сельце неподалеку от города, он разослал дворянам Новгородской округи призывные грамоты со словами: «Князь великий молод, государство за него держат бояре. Вам у кого служить? У бояр ли? Идите ко мне, я рад вас жаловать».
Многие откликнулись на этот зов, и вскоре войско при Старицком собралось немалое. Андрей ликовал, видя свою силу, да скоро князь Иван Оболенский настиг его, распустил знамя и выстроил воинов для боя. Старицкий, полный решимости, вывел против них свою дружину, обнажил меч и приостановился, решив помолиться перед битвой. Он был один в шатре. Никто не ведал, что произошло во время молитвы и почему вдруг Андрей переменил решение. Выйдя к своим полкам, князь неожиданно объявил, что битвы не будет, и отправил гонца к противнику.
Вскоре оба князя встретились в походном шатре Оболенского.
— Каюсь, князь… Каюсь в смуте. Не хочу супротив государя идти. Господь вразумил меня ныне. Не подыму меча на дело неправедное… — сбивчиво заверял Старицкий.
— Отчего же грамоты рассылал, войско созывал да народ мутил? Гордыня обуяла, Андрей Иванович? — корил Оболенский. — Правительница тебя привечала, худого не мыслила. А ты?..
— Мне сказывали, гневается на меня Елена Васильевна. Видит Бог, нет ни в чем вины моей, я лишь от гнева ее бежал.
— За что ж ей прежде-то было на тебя гневаться? А ныне не обессудь, ты сам того добился.
— Ну, так я винюсь в том. Помилует ли? Как мыслишь, Иван Федорович, не кинет ли в темницу? Иль сразу живота лишит?
— Ехать тебе в Москву, Андрей Иванович, надобно. В ноги падешь правительнице, повинишься в смуте, потолкуешь с нею — жизнь сохранит, помилует.
— Зарок дай! Поклянись в том! — требовал Старицкий от приятеля правительницы.
— Как же я могу клясться за мысли Елены Васильевны? — отказывался Оболенский.
— Не лукавь, Иван Федорович. Ведомо мне, она во всем тебя слушается, мыслит по-твоему. Ежели ты зарок дашь, она его исполнит, — настаивал на своем князь.
Оболенский, подумав недолго, поклялся, что правительница большой опалы на Старицкого не наложит да в темницу не кинет. Понадеявшись на влияние князя, Андрей согласился ехать в Москву.
Едва Старицкий предстал перед Еленою, та с негодованием обвинила его в нарушении крестного целования. Андрей пытался оправдаться страхом, помрачением разума, да правительница, не слушая его, приказала:
— В темницу князя! Да сыск учинить про измену его! Старицкий возопил:
— Мне князь Оболенский зарок дал в свободе моей, в безопасности!
Елена гневно махнула на понурившего голову любимца:
— Неужто Иван Федорович надо мною стоит да за меня решает, кого миловать, а кого казнить?! Зарок он давал от себя — я про то не ведала. И не велела того!
На князя Старицкого, не ожидавшего такого вероломства, надели оковы и заключили его в тесной палате. Князей с дворянами — верных слуг Андрея — пытали, после чего вывели на торговую площадь, где принародно высекли. Жизнь свою они закончили в оковах. Изменников государевых, поверивших в грамоты Старицкого и прибывших в его войско, Елена велела бить кнутом и повесить обочь Новгородской дороги, дабы другие, видя их, про бунт и не помышляли. Так и висели тридцать страшных жертв государева гнева, покуда не рассыпались в прах.
Спустя полгода князь Андрей Старицкий умер в темнице. При его пышном погребении в Архангельской церкви Елена стояла, поджав уста и строго глядя перед собою. Она не испытывала раскаяния. Ее правда! И с нею Бог! Всяк, помышляющий против государя своего, — преступник!
Иван, стоявший рядом, вдруг обратился к матери с упреком:
— Великая княгиня, за что ты убила его?
Елена не поверила ушам своим: и это великий князь Московский?! Ничего не ответила она сыну, но вечером велела привести его к себе.
Продумав все, что следует сказать молодому государю, правительница начала:
— Жалость к своим врагам, Иван Васильевич, можно иметь, только когда они у ног твоих — покоятся во гробе. А до той поры тех, кто против тебя пошел, не жалей! Ты великий князь Руси! Ты не можешь быть слабым, ибо враги, видя слабость твою, отберут престол предков твоих, и станет на Руси смута великая. Пресекать такое надобно да наказывать. Тогда и другие страх изведают и не помыслят супротив. Ты же, виновного наказав, доброго слугу приласкай да пожалуй, он тебе еще вернее служить станет. Понял ли меня, Иван Васильевич?
— Понял, великая княгиня… Как же, и брата родного не помиловать?
— Не помиловать, ежели он супротив тебя станет! То уж не брат твой, а изменник.
— Аялюблю его…
