Самодовольный наглец (ЛП) полностью

Встречаюсь с ним взглядом и замечаю, что в его глазах отражается незнакомое чувство отчаяния. Чем больше я смотрю, тем старше папа выглядит, и я начинаю считать морщины на его лице, задаваясь вопросом, сколько из них появились по моей вине, и сравнимы ли они с теми, которые являются результатом проделок его любимого клуба.

Выбрасывая подобные мысли из головы, беру кофе и вздыхаю.

— Пап, давай потом, а? Мне пора на работу.

— Антониа, разговор больше не может ждать, — настаивает он.

По его тону можно сказать, что он теряет терпение. Я просто хотела бы, чтобы мне было не все равно.

— Теперь я понимаю, что, возможно, был не самым лучшим отцом для тебя, но я старался изо всех сил. Если ты хочешь уйти из клуба, мы можем поговорить об этом… в будущем. Сейчас не время вести себя как капризный ребенок.

— Капризный ребенок?

— Что, ты не думала, что твой старик знает такие слова?

Честно? Нет.

Но я не говорю ему об этом, не тогда, когда вена у него на лбу выглядит так, словно вот-вот взорвется. Папа ставит свой стаканчик на стойку и подходит ко мне.

— Тоня, я полностью за то, чтобы ты расправила крылья, но, может, ты сделаешь это, когда клуб не будет на пороге очередной войны, и когда под нас не будет копать полиция Нью-Йорка, мечтающая посадить нас за решетку? — рычит он, грубо проводя пальцами по своим седым волосам.

Клуб всегда находится на грани войны. Если не с конкурентами, жаждущими вторгнуться на территорию отца, то с обычными уличными бандитами, стремящимися сделать себе имя. Что касается полицейских, то, разумеется, они что-то вынюхивают. И всегда хотят арестовать кого-нибудь за то или иное преступление. Если в мире когда-нибудь кончится туалетная бумага, полицейские смогут подтереть свои задницы всеми протоколами на «Восставших из Ада». Это должно их успокоить.

Отставляю в сторону стаканчик с кофе и хватаю ключи со стола.

— При всем моем уважении, папа, мы с тобой оба знаем, что такое время никогда не наступит, и просить меня подождать начать свою жизнь, несправедливо. — делаю паузу, отводя от него взор, потому что не в состоянии выносить выражение сожаления в его глазах.

Не хочу, чтобы он чувствовал себя так, будто плохо справился с моим воспитанием. Я не знаю, как достучаться до него. Если вежливо попрошу, папа меня отговорит. Время идет, а я остаюсь неотъемлемой частью мира отца.

— Впервые в своей жизни я делаю свой собственный выбор. Учусь чему-то новому и пытаюсь понять, что делает меня счастливой. Эта стажировка может ничего не значить, но я горжусь собой за то, что получила ее, и не хочу все испортить, поэтому еду на работу прямо сейчас. И в течение восьми часов буду Антонией Де Лука. Не дочерью Танка, не принцессой «Восставших из Ада», а самой собой.

Кем бы я ни была.

Папа играет желваками и сжимает руки в кулаки.

— Это небезопасно, — ругается он. — Ты должна находиться в клубе, где я смогу защитить тебя. Не спать здесь и не работать в каком-то офисе, к которому у меня нет доступа. — он делает паузу, и кривит губы от отвращения, когда произносит следующее предложение. — Хаунд сказал, вчера вечером ты была на свидании.

Есть одна вещь, которую мы с отцом не обсуждаем — это моя личная жизнь. Для преступника, который мало чего боится, мысль о том, что его маленькая девочка проводит время с мужчиной, пугает до чертиков. Однако я не жалуюсь.

Мне было одиннадцать, когда у меня впервые начались месячные, и мой отец совершенно потерял голову, пытаясь объяснить мне, что это такое. Было чертовски неловко, и последовавший за этим поход в аптеку оставил у меня шрамы на всю жизнь. Когда пришло время встречаться с парнем, папа заставил Сэнди, свою тогдашнюю подружку, отвести меня в аптеку за презервативами. Затем попросил Бутча, капитана клуба, показать мне, как надеть один из них на банан. Да, шрамы, возможно, слегка мягко сказано. На данном этапе игры я не собираюсь обращаться к психотерапевту. Последнее, что мне нужно — разговор о том, с кем я сплю… или притворяюсь, что сплю.

— И?

— И… — выдыхает папа. Его брови взлетают вверх, и он крепче сжимает стаканчик, чуть не раздавив его. — Где ты с ним познакомилась?

Я в отчаянии вскидываю руки.

— Какая разница?

— Ответь на чертов вопрос! — рычит отец, делая еще один шаг вперед. Сжимает стаканчик и даже не вздрагивает, когда горячая жидкость проливается ему на руку. Такой поступок поражает меня, и я понимаю, что это не просто очередная игра в главного, а отец действительно сходит с ума из-за благополучия своей дочери.

Я подумываю о том, чтобы облегчить его беспокойство, рассказав ему правду о Марко и о том, как я его использовала, но тогда придется упомянуть, что Марко полицейский. А это приведет к тому, что вена на лбу у папы вообще лопнет.

Сглотнув, делаю глубокий вдох.

— Понимаю, ты переживаешь за меня, но я не собираюсь терять работу, которую, возможно, люблю, чтобы сидеть здесь и спорить с тобой. Я обязательно зайду в клуб после работы, и тогда мы поговорим.