В землянке сидеть было страшно. Все время разрывы и ничего не видно. Неизвестно, что наверху и куда подевался папа. Прошло уже несколько часов, а все оставалось по-прежнему. Шел бой. И тогда я потихоньку выбрался из землянки.
Папа стоял в длинном окопе и смотрел в бинокль. Над нами пролетали вражеские снаряды. Они выли и рвались. Папа не отрывался от бинокля. Но вот он оглянулся, посмотрел на меня и попросил дежурного майора:
– Соединитесь с командиром пограничной брйгады и передайте приказ, чтобы они заняли исходные рубежи вокруг нашего командного пункта!
Рядом с папой стоял полковник Егоров – начальник артиллерии дивизии. У него была перебинтована голова.
– Война, брат, началась! – сказал он мне. – Война!
Папа положил бинокль.
– Як Павлову в полк. Сейчас на него пойдут. Егоров, пойдемте со мной. – Папа неожиданно легко выскочил из окопа и быстро побежал вперед. Вдруг у него слетела с головы фуражка, и он упал. Потом вскочил и снова побежал. Скоро я потерял его из виду.
– Пошли! Опять пошли!
Я взял папин бинокль и посмотрел в сторону Германии. Сначала я ничего не увидел, только обыкновенное голубое небо. Тогда я опустил бинокль ниже к земле и увидел цепи фашистов. Они шли в рост, прижав автоматы к животам. Лица их рассмотреть я не мог. Потом они начали падать, как игрушечные солдатики, точно кто-то их сверху дергал за веревочку. Подпрыгнет и упадет. Подпрыгнет и упадет. До наших окопов дошли немногие, но все же дошли. И тогда я увидел, как у наших окопов появился человек. Он поднял руку, и я узнал его: это был папа. Я так испугался, что его убьют, что зажмурил глаза.
Скоро папа вернулся на командный пункт. Он был в пыли, и струйки пота текли у него по лицу. Рукав кителя был наполовину оторван.
– Как штаб армии? – спросил он.
– Никакого ответа, товарищ генерал, – доложил дежурный майор.
– Вот что, Медведев, – сказал папа. – Павлов и Егоров убиты. Примите полк.
– Слушаюсь, товарищ генерал!
Медведев снял с руки красную повязку дежурного, передал ее новому дежурному и выполз из окопа. Бежать было нельзя. Теперь расстояние от командного пункта дивизии до передовой сильно простреливалось.
Когда мы подъехали к дому священника, была уже ночь. Город стоял в темноте. Было тихо-тихо… Папа взял меня на руки и вынес из машины. Он позвонил, дверь долго никто не открывал, потом я услышал голос священника:
– Кто?
– Откройте, – сказал папа.
Священник открыл. На нас упала узкая полоска света.
Священник посмотрел на папу, на его опаленное лицо и разорванный китель.
– Он ранен, а мы отступаем, – сказал папа. – Мы идем пешком, и я боюсь за него.
Священник молчал. И папа молчал.
– Дети не виноваты, – ответил наконец священник. – Оставьте вашего сына.
– Тебе больно? – спросил папа.
– Нет, – ответил я, хотя мне было очень больно и сильно тошнило.
Папа поцеловал меня.
– Будь здоров. До встречи.
Папа положил меня на диван, и тепло его рук, которое грело меня, сразу пропало от холодной кожи дивана.
– А если вы не вернетесь, – спросил священник, – что будет делать ваш сын?
– Мы вернемся.
– А если нет?
– Он поймет, что ему делать.
Хлопнула дверь, и папа ушел. Священник подождал несколько минут и позвал:
– Миколас, Миколас, проснись, Миколас!
– Что, дядя?
– Иди сюда.
Миколас зашел в комнату и увидел меня. Я улыбнулся ему. «Теперь он мне самый близкий человек, – подумал я. – Папа уехал. Мама и Оля неизвестно где».
– Он ранен, – сказал священник. – Вскипяти воду.
Священник потушил верхний свет и зажег настольную лампу. На улице раздался грохот.
Миколас вбежал в комнату:
– Немцы! Немцы пришли!
– Святая Мария, – прошептал священник, – не оставляй нас в беде!
Прогрохотали танки, потом поехали машины. На одной машине немцы пели.
Миколас принес таз с горячей водой. Священник разрезал рубаху на моем плече и снял временную повязку. Он промыл рану водой и вылил на нее целый флакон йода. От острой, жгучей боли мне стало жарко.
– Больно? – спросил Миколас.
Я помотал головой. Священник туго забинтовал мне руку.
– А теперь спать, – сказал он.
Миколас взглянул на меня, и я кивнул ему.
– Дядя, я посижу немного тут.
– Нет, Миколас, иди спать.
В комнате было темно. Я закрыл глаза, чтобы не видеть чужой темноты. Но все равно кругом было чужое. Чужим пахла комната, чужим пахло одеяло на мне, где-то в углу, тихо рокоча, незнакомо стучали часы.
Утром священник сказал мне:
– Теперь ты будешь разговаривать только по-литовски. Тебя зовут Пятрас, и ты приехал ко мне погостить из Алитуса. Ты сын моей сестры. Сейчас я пойду в костел, не вздумай выходить. Тебе нельзя выходить, пока не заживет рука.
Священник ушел, а мы с Миколасом уселись у окна. На улице народу почти не было. Зато фашистские офицеры разгуливали совершенно свободно, как будто они жили на этой улице давным-давно. Удивительно, до чего медленно они ходили, выставляя ноги в блестящих черных сапогах.
– Что теперь будет? – спросил Миколас.
– А что теперь будет?.. – ответил я. – Наши вернутся и прогонят фашистов.
– Я пойду на улицу. Посмотрю.
Миколас вернулся очень быстро.
