– Просто ужасно. На площади повесили учителя химии, отца Эмильки, – сказал Миколас, – помнишь, такая черненькая? За то, что он еврей и коммунист. А из вашего дома все вещи вывезли. И твой велосипед тоже. А по городу расхаживают белоповязочники: наш учитель физкультуры и хозяин кинотеатра «Рамбинас».
Священник пришел домой раньше обычного:
– Миколас, пока Пятрас (это значит я) не поправится, Марта не будет ходить к нам.
– Хорошо, дядя, – ответил Миколас. – А сегодня службы не было?
– Не было, – ответил священник. – И вообще, чем меньше ты меня будешь расспрашивать, тем лучше.
Мне надоело сидеть дома, но священник как будто угадывал мои мысли и каждый раз повторял:
– Если ты выйдешь без разрешения, мало того, что тебя узнают и отведут в гестапо, но и нам с Миколасом придется плохо. Тебе ясно, Пятрас?
Он разговаривал со мной только по-литовски и всегда звал Пятрасом.
Прошел уже месяц, как я жил у священника. Под окнами по-прежнему гуляли гестаповские офицеры. А всю ночь напролет в ресторане напротив играл джаз и были слышны крики пьяных. Под ручку с офицерами гуляли женщины. Одну из них я знал – она была дочерью хозяина булочной, где мы покупали хлеб. У них была такая маленькая булочная – всего в одну комнатку. Тут же стояла печь, где сам Лаунайтис пек хлеб. А Ирена продавала. Она была старше меня лет на восемь, а нисколько не задавалась. Просто разговаривала и совсем не строила из себя взрослую женщину. Я поэтому очень любил ходить к ним за хлебом. А теперь она гуляла под ручку с офицерами и смеялась.
Наши уже воевали где-то далеко под Смоленском, и в газетах писали, что скоро будет взята Москва.
– Я сегодня был на вокзале, – сказал Миколас. – Там русских в Германию провозят. Товарными поездами. Потом я увидел, как проводили пленных. Они были без шапок, без ремней, обросшие и босиком.
«Я теперь здесь совсем чужой, – подумал я. – Совсем чужой».
Наконец отец Антанас позвал меня и сказал:
– Садись в это кресло, Пятрас.
Я сел. Он взял расческу и ножницы и начал меня стричь. Расчесал мои волосы на пробор и смазал какой-то жидкостью. Потом я надел новый костюм.
– И вот это, – сказал отец Антанас. Он протянул мне большие роговые очки. – Миколас, иди сюда.
Миколас вошел в комнату, посмотрел на меня и сказал:
– Добрый день.
Отец Антанас усмехнулся.
– Ты не узнал нашего Пятраса. Наш Пятрас, наконец, приедет завтра утром из Алитуса. А то Марта каждый день спрашивает: «Отец мой, как вы справляетесь по хозяйству?» Завтра утром мы все трое пойдем в костел. И ты, Пятрас, так же, как Миколас, будешь служить в костеле воскресные мессы.
– Я не пойду в костел, – сказал я.
– Это глупо, Пятрас. Ты упрямый мальчишка! Если ты не пойдешь в костел, тебе придется уйти из дома, тебя поймают и отправят в Германию.
Отец Антанас вышел.
– Ну, зачем ты с ним споришь? – спросил Миколас. – Он ведь ничего плохого тебе не хочет сделать.
– Знаю, – ответил я. – Но все равно мне плохо. Там война, там все наши. И бог мне надоел: да хранит вас бог, да поможет вам бог! А где он, ваш бог? Почему он никому не помогает, если он справедливый?
– Он везде, – сказал Миколас. – А может быть, и нигде.
– Конечно, нигде, – сказал я. И тут я заметил, что отец Антанас стоит у дверей. Он слышал мои слова.
На другой день к нам пришла Марта.
– А, Марта, заходите, – сказал отец Антанас. – Вот мой племянник Пятрас. Он приехал из Алитуса.
Марта была высокая, костлявая, беловолосая женщина. Она внимательно посмотрела на меня:
– Немного похож на господина священника, так похож, что кажется, будто я его уже где-то видела.
– Идите, мальчики, на улицу, сейчас пойдем в костел, – сказал священник.
Когда мы проходили мимо Марты, она проводила нас долгим взглядом:
– Миколас похудел и вырос. Дети быстро растут в трудное время.
Мы шли в костел. Навстречу нам попадались гестаповские офицеры. А я шел и плевал на них. Всунул руки в карманы и посвистывал свою любимую песенку: «С утра сидит на озере любитель-рыболов».
– Вынь руки из карманов и прекрати этот свист, – сказал отец Антанас. – Посмотри на Миколаса.
У Миколаса был ужасно приличный вид. Он совсем не походил на наших мальчишек. Я подумал, что я похож на него, и мне стало противно. Но руки из карманов я вытащил и перестал свистеть. Глупо было из-за этого попадаться гестаповцам.
Когда мы проходили мимо нашего дома, я заглянул в окна. Наши окна, и даже наши занавески на окнах, но у подъезда – черный открытый «Мерседес», с красными кожаными сиденьями, и часовой, с автоматом и в каске.
– Здесь живет сам начальник гестапо, оберштурмфюрер Ремер, – пояснил отец Антанас. – Этот дом теперь знают все.
Второй раз у меня гулко забилось сердце, когда на пороге булочной Лаунайтиса появилась Ирена.
– Доброе утро, отец мой, – сказал она. – О! Теперь у вас уже два мальчика?
– Доброе утро, Ирена. Это племянник, приехал из Алитуса погостить, чтобы Миколасу было повеселее.
Я посмотрел на нее, и мне стало ужасно обидно, что она такая красивая.
– Жалко, что она такая красивая, – сказал я. – Была бы уродина…
