рождением точно так же, как передаваемый по наследству капитал, точно так же, как в прежние времена
дворянин получал свой титул и должность. Как и раньше, нужна будет известная моральная дисциплина, для
того чтобы люди, обделенные природой в силу случайности своего рождения, примирились со своим худшим
положением. Нельзя идти в требованиях равенства настолько далеко, чтобы утверждать, что раздел должен
производиться поровну между всеми, без всякого отличия для более полезных и достойных членов общества.
При таком понимании справедливости нужна была бы совершенно особая дисциплина, чтобы выдающаяся
индивидуальность могла примириться с тем, что она стоит на одной ступени с посредственными и даже
ничтожными общественными элементами.
Но само собой разумеется, что подобная дисциплина, так же как и в предыдущем случае, только тогда
может быть полезной, если подчиненные ей люди признают ее справедливой. Если же она держится только по
принуждению и привычке, то мир и гармония существуют в обществе лишь по видимости, смятение и
недовольство уже носятся в общественном сознании, и близко то время, когда по внешности сдержанные
индивидуальные стремления найдут себе выход. Так случилось с Римом и Грецией, когда поколебались те
верования, на которых покоилось, с одной стороны, существование патрициата, а с другой — плебса; то же
повторилось и в наших современных обществах, когда аристократические предрассудки начали терять свой
престиж. Но это состояние потрясения по характеру своему, конечно, исключительно, и оно наступает только
тогда, когда общество переживает какой-нибудь болезненный кризис. В нормальное время большинство
обыкновенно признает существующий общественный порядок справедливым. Когда мы говорим, что
общество нуждается в авторитете, противополагающем себя стремлениям частных лиц, то меньше всего мы
хотим, чтобы нас поняли в том смысле, что насилие в наших глазах—единственный источник порядка.
Поскольку такого рода регламентация имеет своей целью сдерживать индивидуальные страсти, постольку
источником своим она должна иметь начало, возвышающееся над индивидами, и подчинение ей должно
вытекать из уважения, а не из страха.
Итак, ошибается тот, кто утверждает, что человеческая деятельность может быть освобождена от всякой
узды. Подобной привилегией на этом свете не может пользоваться никто и ничто, потому что всякое
существо, как часть вселенной, связано с ее остальною частью; природа каждого существа и то, как она
проявляется, зависят не только от этого существа, но и от всех остальных существ, которые и являются, таким
образом, для него сдерживающей и регулирующей силой. В этом отношении между каким-нибудь минералом
и мыслящим существом вся разница заключается только в степени и форме. Для человека в данном случае
характерно то обстоятельство, что сдерживающая его узда по природе своей не физического, но морального, т.
е. социального, свойства. Закон является для него не в виде грубого давления материальной среды, но в образе
высшего, и признаваемого им за высшее, коллективного сознания. Большая и лучшая часть жизненных
интересов человека выходит за пределы телесных нужд и потому освобождается от ярма физической природы, но попадает под ярмо общества.
В момент общественной дезорганизации — будет ли она происходить в силу болезненного кризиса или, наоборот, в период благоприятных, но слишком внезапных социальных преобразований — общество
оказывается временно не способным проявлять нужное воздействие на человека, и в этом мы находим объяс-
нение тех резких повышений кривой самоубийств, которые мы установили выше.
И действительно, в момент экономических бедствий мы можем наблюдать, как разразившийся кризис
влечет за собой известное смешение классов, в силу которого целый ряд людей оказывается отброшенным в
разряд низших социальных категорий. Многие принуждены урезать свои требования, сократить свои
привычки и вообще приучиться себя сдерживать. По отношению к этим людям вся работа, все плоды социаль-
ного воздействия пропадают, таким образом, даром, и их моральное воспитание должно начаться сызнова.
Само собой разумеется, что общество не в состоянии единым махом приучить этих людей к новой жизни, к
добавочному самоограничению. В результате все они не могут примириться со своим ухудшившимся
положением; и даже одна перспектива ухудшения становится для них невыносимой; страдания, заставляющие
их насильственно прервать изменившуюся жизнь, наступают раньше, чем они успели изведать эту жизнь на
опыте.
Но то же самое происходит в том случае, если социальный кризис имеет своим следствием внезапное
увеличение общего благосостояния и богатства. Здесь опять-таки меняются условия жизни, и та шкала, которою определялись потребности людей, оказывается устаревшей; она передвигается вместе с возрастанием
общественного богатства, поскольку она определяет в общем и целом долю каждой категории
производителей. Прежняя иерархия нарушена, а новая не может сразу установиться. Для того чтобы люди и
