общество. Население Парижа обновляется с необыкновенной быстротой; тем не менее доля Парижа в общем
числе самоубийств во Франции остается неизменной. Хотя для того, чтобы наличный состав войск
совершенно преобразился, достаточно всего нескольких лет, тем не менее процент самоубийств в армии
изменяется для одной и той же нации чрезвычайно медленно. Во всех странах коллективная жизнь в течение
года движется согласно одному и тому же режиму; он повышается приблизительно от января до июля, а затем
снова понижается. Поэтому, хотя члены различных европейских обществ происходят от самых различных
средних типов, тем не менее сезонные и даже месячные изменения числа самоубийств следуют повсюду
одинаковому закону. Точно так же, каково бы ни было различие индивидуальных характеров, соотношение
между наклонностью к самоубийству у людей, состоящих в браке, и у вдов и вдовцов идентично в самых
разнообразных социальных группах, и это потому, что моральное состояние вдовства повсюду находится в
одном и том же отношении к моральному состоянию, характерному для брачной жизни. Следовательно, причины, определяющие число добровольных смертей для определенного общества или для известной его
части, должны оставаться независимыми от индивидов, так как они обладают одинаковой интенсивностью, каковы бы ни были те субъекты, на которых они оказывают свое воздействие. Могут на это сказать, что
данный образ жизни везде одинаковый, везде производит одни и те же результаты. Конечно, это так; но образ
жизни — это вещь, которой нельзя пренебрегать, и его постоянство нуждается в объяснении. Если он остается
неизменным, в то время как в рядах людей, придерживающихся его, происходят бесконечные изменения, то
совершенно невозможно, чтобы он всецело определялся индивидуальными особенностями этих людей.
Некоторые считали возможным уклониться от этого вывода, заметив, что сама эта непрерывность есть дело
индивидов и что, следовательно, для того чтобы объяснить ее, нет надобности приписывать социальным
явлениям своего рода трансцендентность по отношению к индивидуальной жизни. В самом деле, иногда
рассуждают так: «Всякое социальное явление — какое-нибудь слово данного языка, религиозный обряд, секрет ремесла, прием искусства, статья закона, правило морали — передается и переходит к индивиду от
другого индивида, являющегося его родственником, учителем, другом, соседом, товарищем».
Конечно, если бы речь шла только о том, каким образом в общих чертах мысль или чувство передаются из
поколения в поколение, каким образом память о нем не теряется при этом, то в этих рамках такое объяснение
могло бы быть признано достаточным. Но передача таких фактов, как самоубийство или, говоря общее, как
все те поступки, о которых мы получаем сведения посредством моральной статистики, представляет
своеобразную особенность, которую нельзя объяснить себе так просто и легко. Эта передача имеет своим
объектом не только известный способ действий вообще, но и число тех случаев, в которых применяется этот
образ действия. Мы видим, что самоубийства не только совершаются ежегодно, но что, по общему правилу, их ежегодно бывает одинаковое количество. Состояние духа, заставляющее человека решиться на
самоубийство, не только просто передается, но—что всего замечательнее — оно передается одинаковому
числу индивидов, которые все поставлены в условия, необходимые для того, чтобы это состояние перешло в
действие. Как это случается, если налицо имеются только индивиды? Само по себе число не может быть
объектом прямой передачи. Современное человечество не могло узнать от предыдущего поколения, каков
размер той дани, которую оно должно заплатить самоубийству; и тем не менее, если обстоятельства не
меняются, размеры этой дани будут совершенно равны размерам предыдущей.
Неужели нужно воображать, что каждый отдельный самоубийца имеет своим руководителем и
вдохновителем одну из жертв предыдущего года, которой он является только моральным наследником?
Только при этом условии можно допустить, что социальный процент самоубийств может увековечиться путем
меж-индивидуалъных традиций. Поэтому, если вся цифра не может быть передана оптом, нужно, чтобы те
единицы, из которых она состоит, передавались каждая в отдельности; таким образом, каждый самоубийца
должен был бы получить от кого-нибудь из своих предшественников наклонность к самоубийству и каждое
самоубийство должно было бы быть как бы эхом предыдущего. Но нет налицо ни одного факта, на основании
которого можно было бы допустить существование такой индивидуальной связи между каждым в настоящем
году и каким-либо однородным событием в предыдущем. Совершенно исключительное явление, как мы уже
указали выше, представляют те случаи, когда одно самоубийство вызывается таким образом другим, одинаковым с ним. И почему же эти рикошеты так правильно повторяются из года в год? Почему факту, порождающему новый, подобный себе факт, нужен целый год, для того чтобы воспроизвести этот последний?
Почему, наконец, он воспроизводит только одну-единственную копию? Ведь с точки зрения рассматриваемой
