— Мы должны были взлететь над обителью ввысь и в безупречной синеве неба начертать своими крыльями столь же безупречные семнадцатиугольники вписанные в окружность. Но этого мало, — задвигался в своём глубоком кресле Кроуз, — в каждом углу этой сложной фигуры, задачу построения которой при помощи циркуля и линейки удалось решить только великому Гауссу, должен был располагаться иероглиф, да ещё таким образом, чтобы при их последовательном прочтении образовывался глубокомысленный и прекрасный стих, — Кроуз, вспоминая о состязании, вскинул голову, как настоящий вдохновлённый поэт.
— Подожди, Джозеф, а в каком порядке, я имею в виду последовательность углов, должен был читаться этот стих?
— Ты мыслишь в верном направлении, друг мой, — похвалил корреспондента потеплевший Кроуз. — Игра потребовала от нас, чтобы стих складывался, как при просмотре иероглифов в направлении хода часовой стрелки, так и против него. А, кроме того, мы могли на своё усмотрение усложнять себе задачу сами, чтобы создать ещё более совершенные геометрические стихотворные формы.
— Как это?
— Помимо всего прочего, в конструкцию своего стихотворного произведения, мы могли вписывать другие, малые стихи, читающиеся, например, по чётным и нечётным углам семнадцатиугольника, или по тем углам, нумерация которых соответствовала простым числам. Здесь Игра давала полную свободу нашему воображению и нашей способности вычерчивать в небе крыльями иероглифы.
Ричард не сразу вспомнил, что такое «простые числа».
— Мда, это даже трудно себе представить, — философски согласился корреспондент. — Но что же всё-таки случилось с Татху?
— Поначалу у него получалось всё гораздо быстрее и лучше, чем у меня. Вычерчивая в пространстве свой стих, я успевал наблюдать за тем, что делал он и поражался, и, откровенно говоря, завидовал тому великолепию и той вдохновенной лёгкости, с которой выстраивалось его геометрическое произведение. Я, безусловно, проигрывал и уже отчаялся победить в состязании, предложенном Игрой, пока не заметил в планах Татху одной пугающей странности. Его семнадцатиугольник был слишком велик, и одним из своих углов касался земли. Что это значит? Я подумал, что он ошибся в своих расчётах и стал делать ему энергичные знаки, отчего стал отставать от своего друга ещё больше. Но он не обращал на мои отчаянные попытки указать ему на грозящую опасность никакого внимания. Хотя я и сейчас абсолютно уверен, что мои тревожные предупреждения не остались незамеченными им.
— Значит, Татху сознательно рисковал? — предположил Ричард.
— Татху сознательно стремился к гибели, — твёрдо возразил Кроуз. — Но стремится к гибели и хотеть уйти из жизни — это не одно и то же. Можно потерять интерес к жизни, Рич, но при этом не потерять интереса к Игре. Улавливаешь, о чём я?
— Пока что, не совсем.
— В глубине души он до последнего надеялся спастись. Пока окончательно не осознал, что для исполнения его победного шедевра всё-таки придётся погибнуть.
— Ты хочешь сказать, что Татху заплатил объявленную цену?
— Видишь ли, друг мой, много кто, играя с Игрой, делает различные ставки, объявляет цену, блефует, срывается и откровенно идёт в разнос, искренне полагая, что ему уже всё равно. Но только когда настаёт момент истинного выбора, когда нужно реально заплатить по счетам здесь и сейчас, только тогда становится понятно, кто ты. И важнее всего здесь то, что это становится понятно тебе самому.
Ричард вспомнил отца, бросившегося в залив Сан-Франциско вниз головой, когда его партия с Игрой была безнадёжно проиграна. И всё случившееся с Милиндой увиделось ему вдруг совсем в ином свете. «Милинда была настоящим игроком, — подумал корреспондент. — А я? Кто я?»
— Так чем же закончилось Ваше состязание, Джозеф? Я имею в виду, как на самом деле погиб Татху?
Кроуз откровенно удивился, отчего его лицо даже слегка перекосилось.
— Что ты имеешь в виду, говоря «на самом деле»? Заканчивая свой семнадцатиугольный стих, он разбился о землю, совершенно справедливо посчитав, что без этого задуманное им не может иметь совершенного вида.
— Но, по окончании Игры, я так полагаю, Вы обнаружили именно мёртвого человека, а не мёртвую птицу? — робко предположил Ричард.
— Разумеется, если с Игрой начинает играть человек, для человека Она и заканчивается. Если тебя интересуют физические подробности, изволь, он бросился со стены обители в пропасть. Только зря ты уделяешь этому такое большое значение, — Кроуз сделал маленький равнодушный глоток абсента.
— Почему же зря?
— Хочешь взглянуть на Милинду? — вместо ответа внезапно предложил Кроуз.
Ричард подавился и закашлялся.
— Ты хочешь мне показать мёртвую Милинду?! Джозеф, но я…
— Тебе просто многое станет понятно, без лишних слов, — так же спокойно объяснил он.
Через каких-нибудь полчаса приятели уже спускались по ступенькам Британского военного госпиталя, стремясь в самый низ, в подвал.
— Только не упади снова в обморок, — с нехорошей усмешкой предупредил хозяин «Усталого Дракона» прежде, чем откинуть смертное покрывало усопшей.
Ричард ничего не ответил и только натужно сглотнул.
