— Джозеф, но ведь именно мне пришла в голову эта дурацкая мысль сделать её своей «рабыней», этого могло не произойти. Ты же не будешь отрицать, что именно я…
— Дурак ты, Рич, — к безутешному вдовцу вдруг вернулось какое-то странное равнодушное спокойствие. — Хочешь, я тебе расскажу, как погиб Татху?
— Да, не скрою, узнать об этом мне было бы очень интересно.
— Когда я попросил продемонстрировать Патриарха Тлаху, как работает Самоучитель, он спросил меня, готов ли я проиграть Игре и заплатить за этот проигрыш своей жизнью? Я был таким же молодым придурком, как ты сейчас. Знаешь, что я ему ответил? — Я не проиграю!
— Почему ты был в этом так уверен, Джозеф? — удивился корреспондент, примеряя на себя данную ситуацию, — ведь ты никогда не пробовал играть с самой Игрой.
— Я не был уверен, я просто так ответил, — уточнил Кроуз. — А вот Татху сказал, что, вне всякого сомнения, готов умереть.
— И в этой разнице скрывался какой-то существенный смысл?
— Оказалось, что на тот момент, да. Как бы тебе это объяснить, — бывший полицейский подёргал мочку своего уха, — для Игры важен не смысл сказанных слов, а состояние твоего духа и что-то ещё, о чём можно только догадываться. Но, скажу тебе, лучше этого не делать. Игра не любит, когда кто-то пытается выведать все её тайны.
— Это я уже понял, — Ричард постучал зажигалкой по столу.
Кроуз с сомнением посмотрел на своего молодого приятеля.
— Под руководством Патриарха мы с Татху сели на специальные войлочные коврики, поджав по себя ноги, и закрыли глаза. Через некоторое время, Патриарх тихо заиграл на флейте, а Лвангха начал мерно бить в гонг, подвешенный в специальной шестиугольной деревянной беседке на восточной окраине монастырской площади.
Сначала я слышал всё по отдельности — музыку флейты, мерные удары гонга, шум ветра. Но потом все звуки окружавшие меня странным образом слились в единый лиловый поток, который насквозь стал проходить прямо через мой мозг, не находя для себя внутри моей черепной коробки никаких препятствий. Сколько-то я с удивлением наблюдал за этим причудливым течением, а потом всё пропало.
Кроуз умолк, его голова стала склоняться на грудь, и Ричарду показалось, что он сейчас заснёт, сидя в своём кресле.
— Джозеф, а потом, что было потом?
Этот вопрос заставил рассказчика встрепенуться.
— Ты встречал когда-нибудь птиц, разбирающихся в геометрической поэзии? — заплетающимся языком спросил Кроуз.
«Эх, опьянел на самом интересном месте» — с досадой подумал корреспондент.
— Тогда налей ещё.
— Джозеф, тебе уже хватит.
— Наливай, кому говорю! — Кроуз сдвинул, как он это умел, свои густые брови, изображая нешуточный гнев.
Но в его серых с проледью глазах Ричард не увидел ничего, кроме смирившейся со своим одиночеством печали.
— Здесь нет ничего, — американец повертел перед его лицом и в самом деле почти пустой бутылкой.
— Нужно срочно выпить абсенту, что-то меня и в самом деле развезло. Прими бокалы.
— Какие бокалы, у кого? — Ричард подумал, что Джозеф начал бредить.
— Да у Ци Си, чёрт возьми! У кого ещё…
Китаянка, как всегда, внезапно обнаружилась за спиной ничего не подозревающего Ричарда. В руках она держала поднос, на котором стояли два бокала, наполненных наполовину жгучей зеленоватой жидкостью.
— Ци Си… — корреспондент только и смог произнести эти два слога.
Девушка слегка поклонилась, но не произнесла ни слова в ответ и была предельно серьёзна и сосредоточенна. Наблюдавший за ней Ричард почувствовал, что она очень хочет встретиться с ним взглядом, но считает это в данной ситуации совершенно неуместным, а потому невозможным. «Китаянка…» — вздохнул про себя репортёр и уныло подпёр кулаком свою щёку.
Проделав с абсентом в бокалах стандартные пиротехнические процедуры, она ещё раз поклонилась мужчинам и бесшумно удалилась в неизвестность, из которой же и возникла несколькими минутами ранее.
Абсент, и в самом деле, резко взбодрил Кроуза. Сжав кулаки и передёрнув плечами, он посидел в своём кресле какое-то время, наслаждаясь разливающимся по телу, приводящим в чувства каждую клеточку его организма живительным огнём, а потом продолжил, как ни в чём не бывало.
— Игра может сделать тебя кем угодно, поставить в любые обстоятельства. Нам с Татху она предложила стать птицами и посостязаться друг с другом. Но, повторяю, мы были не простыми птицами, ведь наше сознание превосходило любые птичьи и человеческие возможности.
— Так в чём же заключалось состязание? — нетерпеливо поинтересовался корреспондент.
Причиной такого нетерпения был всё тот же горячий, зелёный абсент.
