— …Ты просто, всё ещё не понял что такое Игра, Рич, — Кроуз говорил тяжело, как будто ворочал каменными жерновами, — Татху, обнаруживший, что Ляо убила рукопись Ся Бо, не смог в то же время, простить самому себе гибели людей на пожаре, устроенном им в ночь с 23 на 24 июня 1894 года в квартале Устриц. Мне было тогда, примерно, столько же лет, сколько сейчас тебе, и я тогда тоже считал его вину несомненной.
— А разве это не так? — американец потирал ушибленный затылок.
Кроуз сморщил лицо и с энергичным отчаянием сильно пьяного человека завертел головой.
— Нет. Тебе, возможно, будет трудно сейчас это понять, а мне нелегко это объяснить. Но когда-нибудь ты сам всё поймёшь.
— А что случилось с Татху?
— Он не смог вписать семнадцатиугольное стихотворение в окружность и погиб, — Джозеф одним махом опрокинул в себя рюмку.
Ричарду показалось, что кто-то один из них, или он, или Кроуз сошёл с ума.
— Семнадцатиугольное стихотворение? О чём ты?! — корреспондент и сам уже изрядно захмелел.
— После того, как Наместник Лунгху обескуражил нас новостью о том, что Самоучитель Игры — это не какой-то старинный манускрипт, как об этом думали все монашествующие игруны, а та самая флейта, которую мы с Татху сами на своих ногах принесли в монастырь, я попросил Наместника продемонстрировать, каким же образом, она, то есть он действует. На что Наместник ответил мне, что это может сделать только сам Патриарх Тлаху.
— Так, значит, Патриарх в то время находился в обители? — к Ричарду на секунду вернулась трезвость.
— Да, это так. Он появился неожиданно, как будто сгустился из разряжённого горного воздуха. Но я едва узнал его. От желтозубого китайского замухрышки Ся Бо не осталось и следа. Перед нами стоял самый настоящий Патриарх Тлаху, чудесный светящийся старец — Блюститель Игры. Тогда, прежде чем повторить свою просьбу, я сначала выказал самую решительную готовность вернуть Патриарху его рукопись.
— Джозеф, ты захватил её с собой в монастырь Тяо Бон?!
— Да, Рич. Но об этом я не сказал даже своему спутнику и другу Татху. Я решил, что на пути чистых помыслов сердца так и только так будет правильно.
Корреспондент восхищённо смотрел на совершенно пьяного и убитого горем Кроуза и представлял, каким тот был когда-то молодым, как теперь он.
— И что же ответил Патриарх Тлаху?
— Он сказал мудрые слова: «Если ты принёс рукопись в обитель, ты уже вернул её мне, но пусть она останется у тебя». «Почему, — спросил я, — он, не хочет взять её обратно?» «Во-первых, — ответил Патриарх, — рукопись ему не нужна. А, во-вторых, он поздравил меня с победой».
— С какой победой?
— Вот и я спросил тогда то же самое — с какой победой? — передразнивая любопытствующую манеру Ричарда, повторил Кроуз. — На что Патриарх терпеливо пояснил мне, что рукопись может оставаться только у того, кто победил в себе страстную привязанность к ней и нашёл в себе силы возвратить её законному владельцу, прекрасно осознавая, какие она открывает возможности её обладателю.
Какое-то время приятели помолчали, обдумывая мудрые слова Патриарха.
— Но ведь, можно сказать, одно прикосновение к рукописи убило Ляо, а ведь она даже не пыталась ею завладеть! — вдруг вспомнил корреспондент.
— Ты опять ничего не понял. — Кроуз наливал по новой. — Ляо просто проиграла.
— Что значит «проиграла»? — в голосе Ричарда послышалось живейшее несогласие. — Она действовала в соответствии со своей внутренней моралью.
На этот раз Кроуз сморщился уже откровенно брезгливо.
— Из текста рукописи можно было составить, при желании, десять тысяч всевозможных танка и хокху, но именно эту увидели только двое — она и Татху.
Американец снова задумался.
— Ляо действительно была дочерью Ся Бо? — спросил он после паузы, заполняемой мерным хрустом, пережёвываемого солёного огурца.
— Нет, у Ся Бо не было детей. Тем более, их не могло быть у Патриарха Тлаху. Это всё причуды Игры, Рич, как и то, что произошло сегодня ночью, — взгляд бывшего полицейского инспектора потемнел, будто бы кто-то залил ещё тлеющие угли.
Ричард не мог поверить, что Кроуз ни в чём не винит его.
— Когда я женился на Милинде, я и представить себе не мог, что увижу у неё на ноге этот чёртов шестой палец, точно такой же, какой я видел давным-давно у Ляо в морге доктора Кинсли.
(«Милинда сказала, что я могу называть её Клеопатрой, Клео. Что это? Ведь у Клеопатры тоже, как гласит предание…»)
— Однако когда я увидел его, я понял, что Игра решила разыграть со мной давно забытую партию вновь, и эта партия снова закончится не в мою пользу. Только теперь Милинду погубила не рукопись, которую я прятал, пойми ты, прежде всего, от неё, а уж потом от твоего шефа, Такагоси, и всех остальных, — Кроуз с третьей попытки прикурил сигару. — Разумеется, это было с моей стороны глупой мальчишеской наивностью. Но, пойми, Рич, я любил её, — он с силой выдохнул. — Игра же нашла другой убийственный ход, она заставила проиграть Милинду в «Дьявольской радуге». Точнее, не дала ей выиграть.
