— Видишь ли, сынок, я 30 лет играю в «Дьявольскую радугу». Милинда не стала бы дарить рабов даже Царю Соломону, попроси он её об этом, стоя на коленях. Да и к чему это делать всего на одну неделю? А вот понижать цветовое достоинство, раз за разом, из недели в неделю, — шеф быстро повернул голову и посмотрел Ричарду прямо в глаза, отчего тот почувствовал, как начинают потеть его ладони — это может иметь далеко идущие последствия.
(«Он всё понял, старикан Билл!»)
— И она наверняка наплела тебе, что находится в рабстве у Кроуза, а он Белый Господин?
Ричард был поражён, насколько быстро Пикфорд раскусил их «хитроумный план», а потом ещё несколько секунд раздумывал, стоит ли выкладывать ему правду.
— Ну, что-то в этом роде, — неопределённо пожимая плечами, ответил корреспондент.
К бульдогу Биллу вернулось прежнее душевное равновесие, он снова почувствовал, кто здесь босс. И к его смеху теперь возвратилась былая раскатистость и покровительственность.
— Кроуз вообще не играет! Он никогда, слышишь ты, никогда не участвовал в «Дьявольской радуге»! — с этими словами Пикфорд помахал сигарой перед носом оторопевшего Ричарда. — Это я тебе говорю.
— Но тогда кто, Такагоси? Она пытается избавиться от его гнёта?
— «Гнёта», слово-то какое подобрал, — поехидствовал босс. — По мне, сынок, Белый Господин — это вообще миф. Да, теоретически его появление возможно, но…
— Один случай на более чем восемьсот тысяч, — выпалил Ричард, памятуя о вычислениях Сянь Пина.
— Вот-вот, ты в курсе, — он опять наклонился к Ричарду через стол и почему-то заговорил сдавленным шёпотом. — Послушай, Рич, людей во всём Гонконге вдвое меньше. По-моему, так Милинда просто водит тебя за нос. А планы у неё, на самом деле, совсем другие. Ты не знаешь, что это за женщина! — в глазах бульдога Билла сверкнул испуг, смешанный с восхищением.
— Планы другие, — механически повторил корреспондент, рассматривая свой отсвечивающий янтарём бокал.
— Но раз уж так получилось, может, ты попробуешь кое-что выведать у этой стервы для меня? — осторожно, почти заискивающе спросил Пикфорд.
Гостиничный портье, как ему показалось, с каким-то особым, нарочитым уважением приветствовал его уже за полночь, передавая ключ от номера. Будто был он не простым постояльцем, а, по меньшей мере, вице-королём Индии, неизвестно какими перипетиями судьбы оказавшийся в их скромном приюте. Ричард брезгливо сморщился, вспомнив сегодняшний маскарад, и быстро проследовал к себе.
Горячей воды в номере почему-то не было. Открытый кран издавал лишь предсмертные хрипы и стоны раненного кашалота. Корреспондент наскоро сполоснул лицо холодной водой и как есть, в ботинках завалился на кровать. Ему казалось, что сегодняшний день высосал его изнутри, как толстый гурман с особой тщательностью высасывает мозговую косточку. Но, если раньше Ричарду хотелось всё бросить, от всего отказаться, ускользнуть, растворится, исчезнуть, то теперь он думал, лишь о том, как бы наилучшим образом сыграть в эту игру и выйти из неё победителем! Игра невероятно быстро затягивала. Неясные планы Милинды интриговали. Бульдог Билл, Кроуз, таинственная фигура Ся Бо, японская разведка… Нет, от всего этого отказаться было просто невозможно. Уже невозможно.
Рассказать обо всём Кроузу? Но, если верить Пикфорду, тот мог вообще ничего не знать об Игре. А потом, ведь Милинда хоть и порядочная стерва, но его жена. Станет ли он играть против неё, даже если в её планы входит вторичное разрушение Иерусалимского Храма? Как это по-русски? Муж и жена — один Сатана? Но поговорить с ним, во всяком случае, необходимо. Ричард поймал себя на мысли, что безотчётно доверяет Кроузу, и что тот, в любом случае, не причинит ему вреда. С верой в то, что Джозеф Кроуз — его истинный друг, широко и сладко зевнув, он провалился в глубокий вентиляционный тоннель, пахнущий летучими мышами и ещё чем-то. Ему показалось, что это был запах азарта, сулящего удачу.
Когда Ричард был совсем ещё ребёнком (задолго до Великой Депрессии), отец, будучи важной шишкой в Сан-Франциско, водил гулять его на набережную кормить чаек. Мальчик мог поклясться, что завидев его статную, могучую фигуру на причале, буксирные тралы посылали в их сторону приветственные протяжные сигналы. Это чайки, говорил отец. «Тиайки», повторял сын, путавший в то время английские и русские слова. «Пап, а почему ты говоришь «чайка», а мама «seagull»?» «Потому, что на разных языках эта птица называется по-разному». Ричард неловко бросил хлебный мякиш в воду. Как интересно, оказывается любые вещи можно называть как угодно, как тебе вздумается! Но взрослые почему-то не разделяли того мнения, о котором говорили сами, и ему нередко доставалось от матери по губам за выдуманный им произвольный, тарабарский язык.
А вообще-то было хорошо до Великой Депрессии. В ноябре 1929-го отец с того самого причала, с которого они вместе кормили чаек бросился в воду вниз головой… Ричарду шёл 15-ый год и буксирные тралы в заливе Сан-Франциско выли как обезумившие от горя волки, потерявшие вожака…
— Так вот, в какой дыре ты обитаешь.
