– Ничего я не слыхал, да и к чему мне слушать. У меня имеются голова на плечах и часы в кармане.
«Я совсем с ума сошел! – подумал Лахнер. – Ведь у меня даже двое часов. Вестмайер еще говорил, что это последняя мода, и просил не потерять, а то ему достанется от дяди».
Он сунулся в карман – часов не было!
– Досадно! – буркнул он. – Очевидно, Аврора сняла их с меня, чтобы я во сне не раздавил. Неуместная заботливость! Ну да придется самому Вестмайеру идти к ней, потому что уж я-то туда больше ни ногой.
– Так как же, ваша милость, доставить вас домой? – спросил один из носильщиков.
– Сначала скажите, сколько времени.
– Если не пожалеете монетки на чай, так скажем!
– На, получай!
– Спасибо, ваша милость! Эге-ге! Если часы действительно били на колокольне, а не в голове охмелевшего господина, так они здорово отстают. Теперь минутка в минутку четыре часа утра!
– Что? Утра?
– Да конечно не дня. Или ваша милость даже не видите, что теперь темно!
– Но твои часы врут, этого быть не может!
– Что вы, ваша милость! Рассудите сами: в три часа закрываются все танцульки. Мы дежурили на Мельгрубе до четверти четвертого и, взяв запоздавшего танцора, отнесли его на Шотгенбастей. Это немалая дорога. Меньше четырех и быть не может. Так наймете нас или нет?
Лахнер стал быстро соображать.
«Разумеется, – подумал он, – следует воспользоваться носилками. Я слаб, еле держусь на ногах, могу и не дойти до дома Эмилии. А то еще, чего доброго, патруль заподозрит во мне мошенника и арестует меня».
– Так вот, ребята, – обратился он к носильщикам, – снесите-ка меня к Евзиевой горе.
– Ничего себе! – присвистнул один из носильщиков. – Да ведь это страшная даль! Ты выдюжишь, Фриц?
– Если господин хорошо заплатит, то почему бы и нет.
– Десять гульденов довольно?
– А куда именно вам нужно?
– К дому баронессы фон Витхан.
– Да ведь это на краю света, ваша милость! Нет, нет, заплатите пятнадцать гульденов, и тогда мы живо доставим вас.
– Согласен, получите пятнадцать, но только несите как можно скорее.
Лахнер сел в носилки и отправился в путь.
«Я спал как сурок! – думал он. – Семь часов! Да, путного для меня выйдет мало. Проклятый ужин! И черт дернул меня остаться! Где у меня документы? Ах да, здесь, на груди. А может быть, здесь ничего и нет? Может быть, мне все это так кажется?
Он достал из-за пазухи бумаги и понюхал их. От них пахло смесью муксуса и кедра. Лахнер успокоился: он подметил этот запах еще тогда, когда в восхищении целовал спасительный документ.
Он сунул бумаги в боковой карман фрака и закрыл глаза – им опять начинала овладевать полубредовая дремота. Действительность фантастически перемешивалась с грезовыми картинами и, словно в волшебном фонаре, перед закрытыми глазами проходил ряд образов, как знакомых, так и совершенно неведомых…
Вот Эмилия, растерзанная, окровавленная, вся в синяках. Она судорожно мечется по небольшой площадке около пропасти, спасаясь от преследования какой-то большой полуптицы, пол у женщины. Да это вовсе не птица! Это – гарпия с лицом Аглаи Левенвальд. Но кто это идет покачиваясь. Боже, да это сам Левенвальд с Авророй. Они обнимаются, целуются, потом с хохотом начинают бросать превратившуюся в мяч Эмилию друг другу, так что Эмилия чуть-чуть не слетает в пропасть… Вдруг у Левенвальда начинает вытягиваться шея, и голова с большими злобно вытаращенными глазами лезет прямо к лицу Лахнера. Левенвальд, видимо, страшно взбешен, так что не может выговорить ни слова и только свирепо вращает глазами. Его шея становится все длиннее и тоньше… Вдруг она разрывается, и голова летит прямо на Лахнера, сшибает его, увлекает куда-то. «Осторожно! Я выпаду их носилок!» – хочет крикнуть ему Лахнер, но язык не повинуется. Вдруг, словно только что увидев его, на него бросается Аглая, Аврора и еще десяток каких-то толстенных женщин наваливаются на него так, что у Лахнера не хватает дыхания; он силится оттолкнуть их, но сознание и силы оставляют его. Долго крутится он во тьме. Вдруг из этой тьмы высовывается чья-то нежная белая ручка, сильно хватает за плечо, трясет, и грубый голос кричит:
– Проснитесь, ваша милость, приехали!
Лахнер вскочил, открыл заспанные глаза и увидел, что носилки остановились перед домом Эмилии. Это сразу возвратило ему сознание. Он на месте! Слава богу!
Но тут же его взор взволнованно скользнул по темному, усеянному звездами небу, по заснувшему дому, и он подумал: «Что же мне делать? Теперь около шести часов, и Эмилия, конечно, спит. Меня даже могут попросту не впустить в дом. Но, с другой стороны, что же мне делать? Я должен вернуться в казармы… Нет, думать нечего, я должен разбудить ее!»
Лахнер вскочил с носилок, расплатился с носильщиками и дернул за звонок.
Прошло несколько минут. Над дверью открылось окно, и оттуда показалась седая голова старого лакея Эмилии.
– Что нужно? – недовольно окликнул он.
– Отопри!
– В такой час дверей не отпирают.
– Отопри, мне необходимо повидать твою госпожу, я должен передать ей нечто очень важное. Я – барон Кауниц!
