Тут я уже не холодел, наоборот, почувствовал, как уши начинают полыхать. Получается, что Цейхман всё с рук сойдёт, а у меня «профессиональная непригодность».
— Что ты на меня зубами скрипишь? — Медуза не желала сдаваться. — Ты не скрипи. Ты привёл постороннего человека в бокс к опасному зверю. Могла произойти трагедия, твоя одноклассница, твой товарищ, могла погибнуть, а ты даже не испытываешь раскаяния!
Я и вправду скрипел зубами, не в силах выдавить из себя нужные Медузе слова, и не испытывал раскаяния. Вот ведь беда! Должен бы испытывать, ведь зверь в самом деле опасен…
— Он не опасен, — начал я, и Алёна Алексеевна вдруг меня перебила:
— Он раскаивается.
— Вы так считаете, доктор Линькова?
— Да, Маргарита Николаевна. Ты ведь раскаиваешься, Ёжик?
Они обе напряжённо на меня уставились, так что теперь я вспотел.
— Раскаиваюсь, — сказал я. Это было ложью. Мама давным-давно научила меня не лгать, просто потому, что от вранья становится плохо именно тебе. Вот и сейчас меня даже затошнило.
— Умница, — сказала мне Алёна совсем как лабрадору Чарли. — Маргарита Николаевна, у меня нет важного эксперимента, но Ёжик, то есть Никитенко, нужен мне в боксе. Поэтому прошу его не отстранять, если это возможно.
Вот это да! Тут я так удивился, что и тошнота прошла. И сразу как-то почувствовал, что всё обойдётся, и Медуза смилостивится, и я вернусь снова в наш третий блок.
Медуза посмотрела на Алёну и выгнала меня за дверь.
А через пять минут оттуда вышла улыбающаяся доктор Линькова.
— Испытательный срок до конца практики, — сказала она так счастливо, словно сообщала мне о победе в олимпиадном конкурсе.
— Всё отразится в характеристике! — донёсся из кабинета строгий голос Медузы.
— Спасибо! — сказал я в ответ сразу им обеим.
Через минуту мы с Алёной уже шли к блоку под едва моросящим дождиком.
— Как думаешь, Ёжик, — спросила меня она, глядя на проясняющееся небо, — можно вывести Чарли на прогулку?
Отчего-то я понял, что ей самой очень хочется, чтобы было можно.
Вилли, когда увидел меня в блоке и узнал, что меня оставили, хотя и на испытательный срок, едва не запрыгал от радости.
— Как же здорово, друг! — всё повторял он, хлопая и хлопая меня по спине. — Это просто здорово!
— Алёна неожиданно встала на мою сторону, — сказал я ему потихоньку. — Ты её попросил?
Тут Вилли неожиданно смутился. Ну конечно, он хотя и друг получше Маши Цейхман, но слишком уважает всякие правила и инструкции. Я слегка поёжился от неприятного холодка, снова пробравшегося в живот, но решил выкинуть это из головы — в конце концов, у меня всё ещё есть проблемы посерьёзнее, чем эта.
Алёна решила из прогулки с Чарли сделать ещё и обучающее занятие по обращению с оборотнями, которых держат в качестве петов. Поэтому заставила всё делать нас с Вилли, хотя и под внимательным взором Петра Симеоновича, который дежурил сегодня.
Пета нельзя выводить в аниме, только в гомункуле. При этом ему необходимо обеспечить специальную одежду, чтобы не смущать окружающих, и специальный ошейник-намордник, который препятствует произвольному переодеванию зверя в шкуру.
— Что за дурацкое правило, — не удержался я, застёгивая ошейник из жёсткого пластика на шее Чарли, который подставлял её, радостно улыбаясь во весь рот, — видно, прежняя хозяйка гуляла с ним и он привык носить эту сбрую.
— Не дурацкое, — конечно же, возразил мне Ви. — Гомункул гораздо безопаснее анимы.
— Это-то понятно. Молодец, Чарли, — похвалил я зверя, закончив. — Но, по-моему, в аниме они гораздо симпатичнее, что ли, выглядят, даже красивее.
Тут Вилли молча пожал плечами. «Ага, возразить-то нечего», — подумал я злорадно, но всё-таки решил не нарываться на ссору.
Мы вывели Чарли на газон между карантинными блоками, где нас уже ждала Алёна. Чарли бросился к ней с такой радостью, что она даже не успела отстраниться — он упал на колени и обнял её ноги, весь прижался к ней.
— Ну хорошо, хорошо, Чарли, — успокоила она его, похлопав по спине. — Давай-ка поиграем. Что у нас тут есть? Смотри-ка, мячик!
И она недалеко бросила жёлтый теннисный мяч, который достала из кармана.
Чарли с готовностью попрыгал за ним.
Мне вдруг стало не по себе. Странно было видеть человека, который бегал за мячом, «служил» за орешек арахиса, перепрыгивал через палку и проделывал другие вполне собачьи штуки. «Он не человек, он зверь, — подумал я, — и люди тоже играют в мяч».
Ко мне подошёл державшийся до того в стороне Пётр Симеонович.
— Подфартило тебе, парень? Простили тебя?
— Да, — ответил я. — С испытательным сроком.
— Это ничего, это обычное дело. Ты парень хороший, я за тебя замолвил словечко докторше, вот так.
— Спасибо. — Я совершенно некстати вспомнил, как только вчера Пётр Симеонович шатался и путался в словах от плюсны.
— Ну и вот, — продолжил он, странно мне подмигивая, — ты не думай, что я конченый человек, что я удержать себя не могу, понял?
— Да я и не думал, — ответил я удивлённо и только тогда понял, что он так призывает меня не рассказывать никому, что плюсну жуёт. Вроде и не запрещено, но с опасной работы зависимого могут и уволить.
