Я протянул руку и осторожно ощупал его шею. Ссадина была глубокой, но к завтрашнему дню, уверен, от неё и следа не останется. Регенерация оборотней и есть то самое, что привлекает в них учёных. Способность перекраивать себя, быстро выращивать новые клетки. Уже сейчас созданы препараты, которые залечивают раны во много раз лучше, чем все другие способы. А что ещё впереди! Я вспомнил профессора Громова и его исследования ксенотрансплантации. При помощи биоинженерии человечество сумеет выращивать искусственно или в теле животных легкоприживаемые, здоровые части тела. Это путь человека к бессмертию…
Медведь не сопротивлялся моему осмотру, даже чуть-чуть наклонил голову, чтобы мне было удобнее.
«Наверняка, — подумал я, — Сава снова бил его, приковав на этот раз за шею». Однако следы от дубинки, если они и были, уже исчезли. Спина и плечи зверя были покрыты почти ровным тёмно-золотистым шерстяным покровом. Я показал ему, чтобы он поднял руки вверх, — тот понял и послушался. Он был очень худ, просто из-за непропорциональных по человеческим меркам размеров костей это не сразу бросалось в глаза. Но когда зверь поднял руки, его пустой живот почти прилип к позвоночнику, а рёбра выступили вперёд, едва не прорывая кожу.
— Опусти, — сказал я зверю, на этот раз не показывая ничего жестами. Он снова понял меня и опустил руки.
Тогда я решился.
— Ты понимаешь меня? — спросил я у зверя, как можно отчётливее и правильнее выговаривая английские слова. — Ответь.
Медведь несколько долгих секунд смотрел мне в глаза. Теперь я не видел в его взгляде ненависти, нет. Это был грустный взгляд живого существа, которое скоро умрёт и смирилось со своей участью. Потом он перевёл глаза на стоявшего в углу Петра Симеоновича и, опустив голову, стал смотреть на свои колени.
— Пётр Симеонович, — повернулся я к зоотехнику, — можете на минутку выйти?
— Ты это, не чуди, парень, — сказал он оторопело, — не положено ведь, знаешь.
— Ничего не произойдёт, даю вам слово, — уверил я его. — Я возьму шокер.
И тут, видя, что мои слова мало на него действуют, я совершил подлость. Подмигнул ему, улыбаясь так, словно бы намекая на что-то, и сказал:
— Я умею хранить секреты.
Ох и мерзко я, должно быть, выглядел!
Но цель моя была достигнута. Пётр Симеонович недовольно хмыкнул, но всё-таки передал мне шокер, открыл стеклик и вышел в коридор.
— Ответь, — снова спросил я медведя, — ты понимаешь меня?
Его некрасивое лицо дрогнуло: задвигались выступающие скулы, нахмурились брови. Рот, скрытый густой бородой, приоткрылся.
— Да, — хрипло произнёс он по-английски.
В прошлый раз я просто не сумел запомнить его голос, но сейчас он меня поразил. Это был странный, утробный звук, словно рождавшийся не в голосовых связках, а где-то ниже, в животе, в солнечном сплетении, звук шёл до рта слишком долго и успел слежаться, сконцентрироваться и вырывался наружу словно силком, через преграду. Этот звук непременно должен был закончиться звериным рыком, но, вопреки природе, заканчивался вполне членораздельным, понятным словом.
Я был так ошеломлён, что не знал, что говорить дальше, о чём спросить его. В руке у меня трещал шокер, за дверью нетерпеливо переминался с ноги на ногу Пётр Симеонович.
— Ты знаешь доктора Лайлу Доббс? — спросил я с надеждой.
Но напрасно. Медведь, услышав это имя, оскалился, далеко задирая губы, так что видны стали не только его жёлтые клыки, но и бледно-розовые дёсны, и зарычал.
Пётр Симеонович тут же влетел в бокс, но я поспешил остановить его:
— Всё нормально, просто осматривал ему пасть. — И, чтобы подтвердить свои слова, подошёл к медведю и кивнул ему. Он с готовностью открыл рот.
Я положил руки ему на щёки, как это делали стоматологи в старых комедиях, и заглянул в глотку. Рот как рот, на мой взгляд, только дыхание у него было смрадное.
— Хорошо, — сказал я, тоскливо вспоминая о том, что надо было заснять медведя, как он говорил со мной, на смарт, а то мне не то что Алёна или Медуза, даже Вилли не поверит.
Но всё-таки я решил, что и без того сижу в его боксе слишком долго, Алёна может что-то заподозрить. Надо не забыть сделать это в следующий раз. Завтра.
— Вы бы, Пётр Симеонович, — сказал я зоотехнику, — вымыли его. А то вонь такая, ужас.
— Ну можно, устрою, — проворчал недовольно, сильно сомневаясь в моих практикантских правах давать ему поручения.
На прощанье, прежде чем стеклик передо мной закрылся, я пообещал медведю:
— Я приду завтра.
И тот равнодушно повёл плечами.
Но уж кто-кто, а я совсем не был равнодушным. Что бы ни говорила Медуза, я всё-таки совершил научное открытие! Меня так распирало от новостей, что я едва не выпалил всё сразу: и что медведь совсем не агрессивный, а, напротив, очень даже контактный, и что он знает английский, всё понимает, его надо изучать, конечно, зоопсихологам профессора Сухотина, а не разбирать на запчасти в лаборатории Громова, и что анализатор, скорее всего, сломался, так как по показателям медведь в норме, тогда как выглядит и чувствует себя он очень плохо.
Но когда я вошёл в кабинет, увидел их плоские, усталые лица…
