Самсон назорей. Пятеро полностью

С. 310. Око за око… – См. Лев. 24: 20: «Перелом за перелом, око за око, зуб за зуб: как он сделал повреждение на теле человека, так и ему должно сделать».

С. 315. …лоб и нос представляли одну черту без перерыва… – Ср. с описанием лица Лики в романе «Пятеро»: «Лоб и нос составляли одну прямую черту…» (с. 384).

С. 329. Меродах – вавилонское божество (Иер. 50: 2).

С. 332. О заключительном дне… – Как пишет М. Станиславский, для финальной развязки Жаботинский избирает банальный нарративный прием: эпистолярный эпилог, в котором возникает доселе неизвестный персонаж – египетский хроникер, рассказывающий о трагической, но блистательной гибели Самсона (Stanislawski Michael. Zionism and the Fin de Siècle: Cosmopolitanism and Nationalism from Nordau to Jabotinsky. Berkeley; Los Angeles; London: University of California Press, 2001. P. 224). Следует, однако, заметить, что автора письма никак нельзя назвать «неизвестным»: он уже появлялся в романе и уже писал письмо из Филистии в Египет (см. главу XXI. Дом и чужбина): не случайно о нем говорится как о «не раз уже бывавшем в Филистии», а в самом письме есть отсылка к предыдущему посланию.

Демотический шрифт – разновидность египетского письма, «народная», скорописная форма.

С. 333. Тефнахт – египетский фараон (727–720 до н. э.).

В отличие от «Самсона назорея», у романа «Пятеро» нет определенного литературного источника: автор опирается в основном на свои собственные воспоминания об одесской жизни. Тем не менее некоторые тексты-источники играют роль композиционно образующих, как, например, историческая драма М. Метерлинка «Монна Ванна», действие которой происходит в XV в., в осажденной флорентинцами Пизе. Предводитель вражеской армии, Принцивалле, обещает горожанам провиант и оружие, если к нему придет супруга правителя Пизы Монна Ванна. Им движет не варварская прихоть, а романтическая любовь к девочке, с которой он когда-то был знаком. Благородная Монна Ванна готова ценою своей чести спасти город и, несмотря на бурный протест мужа, в одном плаще отправляется к шатру Принцивалле. Но влюбленный флорентинец не прикоснулся к самоотверженной женщине. Метерлинк создал вариант библейской Юдифи, а Жаботинский, помимо «дочерей Юдифи» (гл. VIII. Мой дворник), показал не только молодых, преимущественно еврейских, девушек, играющих, подобно Лике, с революционным огнем, но и нарисовал образ Маруси, далекой от гражданско-социальных бурь, однако наделенной подлинно героическими чертами.

Роман начинается описанием премьеры в одесском театре. В антракте галерка темпераментно обсуждает вопрос: «Мыслимая ли вещь, чтобы Принцивалле просидел с Монной Ванной, в таком наряде, целую ночь и не протянул к ней даже руки?» «– Ужас!.. […] Я бы на месте Монны Ванны никогда этого не допустила…» – забавно возмущается Маруся (гл. I. Юность). Но вот дочитана последняя страница романа. Трагическая смерть Маруси и драматический финал семейства Мильгром придают легкомысленному прологу новый смысл. Выясняется, что Маруся, «ужаснувшаяся» поведению Монны Ванны, тоже провела «безбрачную ночь» с героем-рассказчиком. И несостоявшаяся плотская близость становится пронзительно-возвышенным воспоминанием, имя которому «ласка» – слово, завершающее роман и содержащее в себе один из его самых важных эмоциональных кодов.

«Пятеро» – роман-памятник еврейской Одессе, которая была глубоко своеобразным культурно-историческим явлением[42]. Но в то же время он органично вписывается в «одесский текст» русской культуры вообще. Жаботинский действительно любил Одессу, и ни один на свете город не был ему так дорог, как этот[43]. Кажется, с легкой руки И. Шехтмана, друга, сподвижника и биографа Жаботинского, его прозвали «шовинистом Одессы»[44]. «Одесский» роман вышел в 1936 г. в парижском изд-ве «Ars» с иллюстрациями художника Mad’a[45].