Она пришла в себя внезапно, с резким вдохом под чужими руками. Молоденький медбрат отложил в сторону пустой шприц.
– Ну вот, – он потянулся подбородком к плечу, дернул шеей, – двигаться вам пока не надо.
Форма на нем была в крови, и она испугалась: откуда так много? Не может быть, чтобы…
– Все? – глухо спросила она. – Я потеряла ребенка?
Он взглянул на нее, смешно вывернув голову, словно пытался достать ухом до нагрудного кармана. Оттуда печальным марлевым платком торчала медицинская маска.
– Не обязательно. – Голова на секунду обрела равновесие. – Теперь должны успеть. Сегодня отдыхайте, завтра в больницу.
Она отплывала в полусон и, кажется, должна была что-то важное…
– Я хотела бы… – язык не слушался, – отблагодарить. Как я могу?..
– Пожалуй, я возьму вашу собаку.
«Но у нас нет собаки», – мысленно ответила она. Мы хотели подобрать уличную, но… пока не встретили. Я завела бы одну, три… много щеночков… четыре, семь…
– Ты чего с открытой дверью?! – Голос мужа выдернул ее из забытья. – Калитка нараспашку, дверь нарасхлебень…
– Я звонила, – вспомнила она, с удивлением ощупывая плед на спокойном, безболезненном животе. Рядом лежали аккуратно сложенные джинсы – не замаранные. Надо вовремя ложиться, отругала она себя. Так ведь и правда во сне не доношу.
– Ты не взял трубку.
– Авария на дороге, прямо у нашего поворота. – Стукнула дверца шкафа, звякнуло стекло, она поморщилась, уловив коньячный запах. – Скорая всмятку, санитар молодой на обочине, весь в крови, голова набок…
Он опрокинул стопку в себя, помолчал.
– Я, Надь, отвлекся из-за этого, понимаешь. И… собаку сбил. Нет, я ее не бросил! Я ее совсем… размазал. А у нее живот – огромный! Я беременную собаку… понимаешь?!
Он посмотрел на жену и зажал рот ладонью.
– Прости, – испуганно сказал он, присаживаясь рядом. – Я не должен был тебе рассказывать.
Потемневшими глазами она уставилась в одну точку, рука осторожно поползла вдоль спинки дивана.
– Я… понимаю, – медленно произнесла она.
– Как ты сходила на прием? Кладут тебя?
– Завтра. – Непослушными пальцами она нащупала марлю, подцепила резинку и спрятала окровавленную маску под плед.
В темноте блуждали редкие лучи фонарей. После отказа аварийного освещения только они могли разогнать набившийся сюда сумрак. Отблески плясали на переборках, на стенах вспыхивали электрические пятна. Не давали нам окончательно провалиться во мрак.
Голоса двух десятков человек становились все тише. Сил на разговоры не осталось, да и не хотелось обсуждать… их. Чернильные фигуры, вырастающие за спиной.
Тени пришли пару часов назад. Стояли рядом и смотрели.
Они ждали нас.
Металлический стук раздался опять, хотя, возможно, звучал он лишь в моей голове.
Отец достал бутылку без этикетки.
– Давай, пока мать не видит.
Я улыбнулся и протянул стакан. Отказываться было глупо. Чего обижать отца, посидеть с которым толком времени не было. Особенно в последние годы.
Содержимое бутылки отец звал «самоваром». Сам варю, сам и пью. Я залпом осушил стакан, надкусил горбушку хлеба. Внутренности обожгло, я закашлялся. «Самовар» вышел ядреный. Хотел сказать отцу, что на таком пекле нас быстро развезет, но меня опередил пресловутый стук. Грохнул над головой в самый неподходящий момент, сбив с мысли.
И солнца не стало.
– Темно, да? – спросил я.
Отец не отвечал. Казалось, он вообще меня не видит, высматривая что-то по сторонам. Или кого-то.
– Пап?
Он приложил указательный палец к губам, и я замолчал. Прислушался. Шум воды успокаивал, но тревога на лице отца будила что-то внутри. Недобрые воспоминания, от которых хотелось уйти, сбежать, чтобы остаться тут, в безопасности, на свежем воздухе.
Воздухе…
По лицу отца катились крупные капли пота. В летней духоте было нечем дышать.
– Бах, бах, бах, – сказал вдруг отец.
Он отвинтил крышку и принялся наполнять стаканы.
– Бах, бах, бах, – отозвался стук совсем рядом.
Я открыл глаза. Конечно, никакого отца тут не было. Только вечная ночь внутри запечатанной консервной банки. Зато были запахи морской воды, масла и гари. Звуки здесь казались невероятно громкими. Жалобные стоны искореженного металла наплывали из глубины, сводя с ума. Время текло медленно, песчинка за песчинкой засасывая нас в бездну.
Теней стало больше.
Между черных стен шествовало металлическое эхо. В отсеке было очень холодно, не спасал и проложенный поролоном костюм. Кое-кто из экипажа выводил записки на бумажных огрызках. Значит, смирились. Или просто перестали себя обманывать, в отличие от меня.
Мятый кусок какого-то документа и сломанный пополам карандаш – вот весь мой инвентарь. Очень сложно что-то выдумать, да и надо ли? Интересно, что пишут другие. Письма женам и матерям? Кто-то нашел пластиковую бутылку, чтобы послания точно дошли до адресатов, не промокли в случае затопления. Мне этого не понять. Я ни с кем прощаться не намерен, а уж привет передать смогу и при личной встрече.
