Моим глазам открылась прямоугольная, площадью около двадцати квадратных метров, стандартная комната – ничем не примечательная ячейка одного из типичных муниципальных домов, презрительно называемых хрущобами. Даже сейчас такие дома составляют значительную часть городских кварталов, в большинстве своём унылых и безликих. Обстановка в комнате, её бесхитростный дизайн (точнее, отсутствие такового) были лишены яркой индивидуальности и не позволяли сказать что-либо определённое о находившихся здесь обитателях, кроме того, что они не могли похвастаться материальным достатком.
А их, жильцов, было в комнате трое: седая пожилая женщина со скорбным, безучастным ко всему лицом, неподвижно смотрящая в одну точку; пышногрудая особа лет тридцати пяти, одетая в дешёвый домашний халат, со встрепанными волосами и хамоватым выражением круглого полного лица, в чертах которого угадывалось явное сходство с внешностью старухи; расхристанный тип мужского пола с испитым, изрытым, словно оспой, лицом, в расстёгнутой едва ли не до пупа несвежей сорочке, куривший сигарету без фильтра и стряхивавший пепел прямо на полированный стол с явственно различимыми проплешинами старых следов утюга.
Увидев обретающихся в унифицированной городской ячейке людей на расстоянии не более двух-трёх метров, я инстинктивно отпрянул: мне показалось, они тоже видят нас, и это меня смутило. Но Лукафтер, загадочно блеснув в темноте глазами, укоризненно покачал головой и сердито пробурчал:
– Прошу не уклоняться от выполнения своих обязанностей.
Я вернулся на прежнее место. Лукафтер не удосужился сказать хотя бы пару слов о технологии создания пластической картины и о особенностях её демонстрации, и я просто представил, что мы располагаемся по другую сторону поляризованного стекла, отделяющего зал Павильона от комнаты. Самодовольно улыбающийся Лукафтер терпеливо ждал, пока я настроюсь на адекватное восприятие. На несколько секунд он отвернулся, переключая кнопки на пульте, и ненароком продемонстрировал мне свой неожиданно оказавшийся хищным профиль.
Картина в нише озвучилась.
Я только начал привыкать к неловкому положению стороннего наблюдателя, в буквальном смысле слова бесцеремонно разглядывающего чужую жизнь через увеличительное стекло, как донесшиеся из комнаты звуки внесли ещё один диссонанс в моё самочувствие. Он словно разрушили невидимую перегородку и устранили ощущение изолированности, поставив меня в идиотское положение – я не знал теперь, кем считать себя в разворачивающемся действе: актёром или зрителем?
