Тут позади послышался привычный скрежет закрываемой двери. Под это несколько раз вступавшее какофоническое сопровождение я закончил песню, а когда последний металлический аккорд растаял в бездонной синеве неба, за очередным изгибом ландшафта открылся освещённый солнцем пологий холм с обнесённым частоколом двориком, на котором копошились человеческие фигуры и горел костер. С каждым шагом пригорок стремительно приближался, и через несколько минут я остановил телегу.
Похоже, я вышел к местному кладбищу. Изгородью ему служили потемневшие от времени толстые деревянные колья, усаженные высушенными солнцем и ветром до невозможной белизны человеческими черепами, что вызвало у меня приступ невольного смеха.
Но скоро смеяться мне расхотелось. Не знаю почему, но это кладбище производило жуткое впечатление. Наверное, такое впечатление и должен производить на живых людей настоящий погост – место, где обретаются призраки, духи, привидени, если принять во внимание, что по-английски «призрак» – “ghost”. Душа моя только-только начала отдыхать в нетрудной и спокойной дороге, но ей снова пришлось сжаться в тягостном предчувствии.
Я прокатил телегу между двух мощных кольев, обозначавших вход, и очутился на погосте.
Трава тут не росла, почва представляла собой плотный желтоватый песок. Справа от импровизированных ворот стоял одноэтажный домик, а прямо напротив них, в глубине «города», возвышался большой деревянный помост – почти копия эшафота, на который мне довелось взойти в ангаре в качестве палача, только без затянутой ширмой надстройки, зато со странной дверью, прилепившейся на самом краю дальней от меня боковой, продольной стороны прямоугольной платформы и навешенной таким образом, что эта «дверь» открывалась в воздух, в… никуда! Дверь чётко вырисовывалась на фоне ярко-синего неба с лениво плывущими по нему лёгкими белыми облачками.
