Я стоял, глупо улыбаясь, поскольку ничего не понимал.
– Дрыгг, ты бы рассказал новичку твой любимый анекдот, – вонзив лопату в землю, подал голос волоокий красавчик с по-женски густыми и загнутыми вверх ресницами.
– Давай, Дрыгг, потешь душу, – поддержал его татуированный, – а то я что-то подзабыл концовку!
Притворная жалоба татуированного гиганта на якобы плохую память вызвала у парней новый приступ смеха.
– Значит, так, – отсмеявшись вместе со всеми, начал розовощёкий Дрыгг. – Мужчины сидели за столом, перебрасывались в картишки. А женщины… женщины сидели… под столом, – Дрыгга распирало от смеха, он не удержался и скабрезно захихикал. – Сидели и от нечего делать… строчили… минет! Тут пришёл Жак, – он дурашливо ткнул в меня толстым, как черенок лопаты, грязным пальцем, – и все к чёртовой матери испошлил!
Могильщики заржали, я невольно присоединился к ним.
– Нехорошо смеётесь, болваны! – театрально урезонил приятелей долговязый прыщавый парняга с кудрявой и жёсткой, как моток проволоки, шевелюрой, который один не смеялся, а лишь кисло улыбался. – Новичок явился покойника определить, а вы зубы скалите!
– Да, хотелось бы разжиться лопатой, – благодарно взглянув на прыщавого, сказал я. – Если можно, конечно.
– Можно девку под забором, – негромко, но так, что все слышали, проронил коротышка. – Хотел, так проси!
Волоокий красавец с женственным лицом встрепенулся.
– Лопата тебе полагается. И даже кое-что ещё. На Эстафете всё предусмотрено. А прочие услуги – за дополнительную плату. – И он подмигнул остальным.
– И что это за услуги? – поинтересовался я.
– А вот, – волоокий ткнул лопатой в незаконченную, глубиной не более полуметра, могилу. – Я тебе её могу продать.
– Как продать? – не понял я. И тоже решил пошутить: – У меня, голубок, кошелёк подтибрили.
– Вот дурак! – поворачиваясь к приятелям и призывая полюбоваться на бестолкового новичка, сказал волоокий. – Он снова повернулся ко мне. – Видишь: моя могила на штык глубже, чем другие. Я тебе её продаю, но не за деньги. Понял? А иначе ты закончишь копать как раз к годовщине своей смерти. Жмурик твой наверняка испортится на такой жаре!
– Не смей называть его жмуриком! – попробовал я приструнить женственного красавца, и клубок тотчас выкатился на передний план, попав в поле моего зрения.
– Ты не обижайся, – ответила за волоокого татуированная горилла, почёсывая шерстистую бочкообразную грудь. – А самое главное, нас не обижай, а то худо будет!
– Ну что, по рукам? – кривляясь и нагло заглядывая мне в глаза, настаивал волоокий.
