Глут застонал, завозился и, насколько позволяли переломанные конечности, подвинулся, избегая встречи с дымящейся струей. Я опять с тяжёлым сердцем подумал, что поступаю как последний негодяй, как законченный мерзавец, как самый большой подонок, но тут перед глазами проявилась замощённая тысячами человеческих черепов мостовая, и я не отводил струю до тех пор, пока из меня не вылилась предпоследняя капля мочи. Именно предпоследняя, ибо последняя, согласно неопубликованному, но всем известному четвёртому закону великого Исаака Ньютона, обязательно попадает в штаны.
— Ну, эсэсовец, не скучай! — напутствовал я Глута. — Дровишки-то, я полагаю, из леса? В таком случае у тебя вскоре не останется никаких проблем.
Глут опять завозился и, грязно ругаясь вперемешку со стонами, предпринял последнюю яростную попытку освободиться из некогда обожаемой им скороварки. От него повалил тяжёлый дух: он обделался в холщовые шаровары в полном соответствии с моим пророчеством во время первого пришествия на дровяной склад.
Я утрамбовал Глута подошвой «свинокола», дабы он не выходил за габарит, и закрыл дверцу. Закрутил штурвал, огляделся и несколько секунд стоял, прислушиваясь. Не считая доносившихся из скороварки приглушённых воплей и ругани, кругом было тихо. Я проверил дыру и, убедившись, что никто не собирается вылезать оттуда, чтобы подышать свежим ночным воздухом, вернулся к незажжённому костру.
Ясное дело, толстые поленья не разжечь без щепок и бумаги, но второй раз собирать по всему двору загаженные Глутом листки не хотелось. Заглянул в дровяной склад или сарай в надежде разжиться какой-нибудь подходящей растопкой.
Это оказался не совсем склад и вовсе не сарай. Одну половину строения занимал музей пыток и пыточных приспособлений. Вид этого жуткого «инструментария» нагнал на меня тревожную тоску, а многочисленные объёмные муляжи, изображающие пытаемых целиком либо отдельные органы и части их тел, подвергшиеся садистской обработке, привели в шоковое состояние.
Едва не облевавшись, я перебрался в другое крыло здания, где обнаружил апартаменты Глута — временные, почти походные. Наверное, Глут и подобные ему палачи работали на этой точке «вахтовым» методом. Судя по всему, подобным же образом была организована «работа» и на других пунктах Эстафеты и Большого Эллипса. Апартаменты людоеда состояли из большой комнаты, по-видимому, служившей ему столовой; спальни, стены которой украшали цветные постеры с изображением всевозможных половых позиций, демонстрируемых пьяными в дымину или обкурившимися до невменяемости «гуманоидами» обоих полов; кладовки и чулана, забитых мягкой рухлядью и разнообразным пыльным хламом. Повсюду валялись остатки пищи, раздавленные окурки и обглоданные человеческие кости. Воздух был кислый, застойный.
Я осмотрел все помещения — двери были незаперты. Лишь одна не открылась, и я с превеликим удовольствием вышиб её ногой. За нею находилось нечто вроде узла связи. Я наскоро обследовал электронные блоки и стойки. Найденным в углу отрезком трубы сделал несколько ударов по главным «нервным узлам» аппаратуры и только тогда вспомнил о «короедах». Вылущил из облатки одного и посадил его на первый попавшийся кожух, предоставив квазиживому наномеханизму довершить начатую разрушительную работу. Скоро от этого страшного сарая останется только «серая слизь».
Вернувшись в столовую, прихватил для растопки кипу старых газет, громадной кучей наваленных на тумбочку возле дивана, и выбрался на свежий воздух.
Большую часть местной макулатуры свернул жгутами и, подсунув их под собранные дрова, развёл костер. Пока дрова не занялись как следует, я продолжал время от времени подбрасывать в огонь очередную газету. Одну из них я машинально развернул и на первой полосе увидел крупное, но низкокачественное фото молодой женщины, увенчанное жирным чёрным заголовком. Заинтересовавшись, наклонился к огню и вгляделся в дурно выполненный фотографический портрет.
И едва не вскрикнул от неожиданности.
На фото была изображена… Лизель!
Да, именно она, голубушка, если только со мной не сыграла злую шутку здешняя, весьма сомнительного качества, газетная полиграфия, и если только я по-прежнему оставался Ольгертом Васильевым по кличке Гуттаперчевая Душа и прочая и прочая и тому подобное. За какие заслуги попала зеленоглазая красотка аж на первую, забойную полосу тутошнего вшивого листка? Во всяком случае, не за помощь эстафетчику Ольгерту Васильеву в ликвидации карлика Лапца. Да и газетёнка была явно старая, а свой незабвенный «подвиг» залётная пташка с калейдоскопическими глазами совершила совсем недавно.
Почему же Лизель удостоилась газетной полосы?
С её внешностью она могла быть актрисой — об этом я в первую очередь и подумал. При свете разгоревшегося костра я вглядывался в мутноватую фотографию в обрамлении непонятных мне символов местного алфавита. В который раз я пожалел, что переводная мушка не способна помочь понять неозвученный текст.
