И тут в подзасорившихся за последнее время мозгах произошёл некий оползень, обнаживший сверкнувшую среди пустой породы ничего не значащих слов, мыслей и мыслеобразов долгожданную золотую жилу откровения.
Нет, Лизель была не кинозвездой, не модной певичкой, не фотомоделью и даже не популярной в нынешнем сезоне кокоткой-минетчицей. Макет и стиль оформления страницы с фотографией чем-то напоминали расхожие реквизиты наших специальных экстренных выпусков. Невидимые токи, необъяснимые флюиды, исходящие от серого листка, навели на мысль, что жирная шапка над фотографией — это что-то вроде нашего родного «Разыскивается опасный преступник». Чем дольше всматривался я в газетную полосу, тем больше убеждался в правильности догадки. Какого же рода преступником могла быть Лизель, помогшая сбежать идущему по этапу эстафетчику? И сам себе ответил: «Государственным, каким же ещё?!». Но не перегнул ли я палку, сделав такой вывод? Быть может, Лизель всего лишь заурядная уголовница, мелкая авантюристка, а происшествие в звездолёте — случайный эпизод в её обширной криминальной биографии?..
Мне стало жарко — не только и не столько от близости огня. Я уже хотел затушить костер, открыть сейф и заставить Глута прочитать заголовок и остальной текст, которые с голоса могла бы перевести мушка, но быстро передумал. Навряд ли такая тупая скотина, как Глут, умела читать. Газеты были нужны ему не для чтения. А если всё же для чтения, где гарантия, что он сможет прочесть слишком мелкий текст без очков? Да и физику он знал из рук вон плохо. Вдобавок ко всему, я только что отлил и загасить костёр мне было нечем…
Но этими мысленными вшивыми шуточками я пытался приглушить жгучий стыд за свою мнительность, непоследовательность и нерешительность. Я знал, что если открою дверцу, то снова запереть Глута в сейфе-скороварке уже не смогу.
Я мчался так быстро, как позволяла повреждённая Глутом левая голень. Да и два других удара — в голову и по руке — не прошли бесследно. Не сбавляя темпа, вылущил из облатки пару таблеток с микрохирургами и на ходу проглотил их. Я спешил, так как хотел успеть нанести неожиданный визит до исхода ночи. Точно распределить время я не мог: восходы и заходы здешнего сумасшедшего солнца (искусственного?) были совершенно непредсказуемы. Вот и приходилось поторапливаться. Газету с фотографией Лизель я сжёг, а сарай Глута подпаливать не стал, надеясь, что «короеды» не подведут.
Отгремели невидимые засовы, и дорога сделалась каменистой, твёрдой. Слева явственно ощущался запах воды — там тихонько журчала закованная в гранит огорожённая сетчатым забором река. Мне почему-то подумалось, что сейчас она течёт вспять. Дорога всё плотнее прижималась к сетке, протянувшейся до угла трёхэтажного дома с полусонными глазницами неосвещённых окон.
Я взлетел на крыльцо и потянул дверь. Она послушно отворилась, я переступил порог и, как и предполагал, очутился на… эшафоте, который плоским чёрным айсбергом возвышался над спящим кладбищем. Обернулся — и увидел одинокий косяк с навешенной дверью, через которую только что попал сюда.
Но все эти странности были бы интересны сотрудникам нашего Технического Отдела, меня сейчас занимало другое.
С высоты эшафота я обозрел панораму ночного кладбища. Домик, где обитали бравые могильщики, стоял по левую руку. Украшенные зловещими Г-образными трубами могилы были прямо передо мной. За частоколом самоварных перископов просматривались кладбищенские ворота. Не закрытые ставнями клетки стояли справа, в некотором отдалении. С болью в сердце я отметил, что все они пусты.
Спрыгнув на плотный влажный песок, я бесшумно заструился к домику. Огибая могилу, где лежал повешенный мною парень, увидел слабое голубоватое сияние, испускаемое Г-образной трубой, зловеще вырисовывающейся на фоне подсвеченного крупными звёздами ночного неба. От неожиданности я споткнулся как полупьяный штатский «мешок», и приостановился.
Рядом были ещё пять свежих могил, куда, по всей видимости, перекочевали несчастные люди из опустевших клеток. Каждый могильный холмик был увенчан стандартным перископом. Я обернулся на погасший костёр с голым вертелом на стойках, желая удостовериться, что иллюзию свечения создаёт дымок, пробивающийся из кучи золы, где мог доживать огонь. Но костёр умер, сияние исходило именно от могилы.
После секундного размышления я приблизился к потухшему костру и снял с подпорок почерневший от окалины вертел. Он имел остро заточенный конец и изогнутую рукоятку. Вертел мог послужить грозным холодным оружием.
Тут я заметил тележку, на которой привёз покойника. Она стояла недалеко от ворот. Вероятно, за время моего отсутствия на кладбище побывал следующий эстафетчик: четверо людей, остававшихся на момент моего ухода живыми, лежали в могилах. Я понял, почему свежих холмиков насчитывалось не пять, а шесть. В пяти покоились люди из клеток, в шестой скорее всего лежал несчастный, убитый следовавшим за мной эстафетчиком. Наверняка он привёз своего покойника на тележке.
