…– Мне говорили, – сказал МакХилл, – что Сталин не прочь употребить несколько матерных слов по отношению к своим политическим противникам.
– Это правда, – подтвердил Дикенсон.
– Вы имеете в виду Троцкого, Бухарина и других бывших его соратников? – спросила Дженифер Хьюстон.
ДИКЕНСОН: – Не только Троцкого, но и нашего дорогого президента совместно с его дружком Черчиллем.
УОРНЕР: – То есть, вы говорите, что он не любит Фрэнка и Уинстона – верно?
ДИКЕНСОН: – Я уверен, что он их ненавидит.
ХЬЮСТОН: – Но почему? Ведь они – его союзники! И они оказывают ему огромную помощь!
МакХИЛЛ: – Дженифер, вы новичок в нашем движении, и я думаю…
ДИКЕНСОН (прерывая): – Ну, я бы не пытался обозначить наши редкие встречи таким весомым термином как «движение».
УОРНЕР: – И всё же, Эд, наши встречи определённо нечто большее, чем просто обмен идеями.
ДИКЕНСОН: – Вы слышали, Дженифер, как Эрик назвал вас новичком в нашем кругу прогрессивно настроенных людей, то есть, людей, мыслящих дальше, чем сторонники привычного капитализма по-американски. Коллективно мы представляем наиболее важные государственные учреждения, вовлечённые в ведение войны. Но то, что вы видите здесь – это буквально верхушка айсберга, всего три человека из многих десятков…
УОРНЕР: – Если говорить напрямик, мы все симпатизируем Советскому Союзу. И не только мы, но и те десятки, о которых упоминал Эд.
ХЬЮСТОН: – То есть, вы симпатизируете
ДИКЕНСОН: – Можно сказать – да… Но не в этом дело, Дженифер. Наша деятельность вовсе не направлена против Америки, которую мы все, я уверен, горячо любим. Наоборот, мы хотим принести американскому народу всё то счастье, достоинство и веру в светлое будущее, которые я видел у русских во время моей поездки в Москву.
ХЬЮСТОН: – Но что вы скажете насчёт всех тех ужасов, о которых мы читали в газетах: о голоде на Украине, о ссылке крестьян в Сибирь, о московских судебных процессах…
МакХИЛЛ: – Жестокость на службе гуманности иногда необходима. Русские должны защищаться против внешних и внутренних врагов, не так ли?
УОРНЕР: – И, в конце концов, Дженни, это всё – незначительные проступки по сравнению с нашим ку-клукс-кланом, нищетой, безработицей и судом над Сакко и Ванцетти…
ХЬЮСТОН: – О’кей, о’кей, я согласна! Но вы не ответили мне, Эд, почему Сталин ненавидит Рузвельта, своего номинального союзника.
ДИКЕНСОН: – Потому что они – смертельные враги, несмотря на их шаткий военный союз. Рузвельт после Великой депрессии старался спасти нашу несправедливую, эксплуататорскую и обречённую капиталистическую систему. А Сталин заверил меня, что он сделает всё возможное, чтобы эту систему похоронить и построить прогрессивное общество на её развалинах.
ХЬЮСТОН: – Это вообще-то очень близко к тому, что я чувствовала и в душе одобряла…
МакХИЛЛ: – Вот поэтому мы и пригласили вас, Дженни. Мы наблюдали за вами долгое время и пришли к выводу, что вы – одна из нас.
ХЬЮСТОН: – Ну а сейчас, Эд, вы, может быть, расскажете о вашей встрече с Дядей Джо?
ДИКЕНСОН (медленно, взвешивая каждое слово): – Он – гигант. Величайший из великих. Человечеству повезло, что он существует среди нас. Простой, но не простачок. Интеллигентный, но без «заумности». Провидец. Революционер. Мыслитель. Оракул.
МакХИЛЛ: – Говорил ли он что-либо о ленд-лизе?
ДИКЕНСОН: – О, он очень благодарен за ленд-лиз. Но, как я сказал, Сталин – провидец. Он видит дальше и выше, чем кто-либо. Короче, он просит, чтобы мы резко увеличили количество материалов, поставляемых нами по ленд-лизу – для того чтобы он мог помочь революционной армии Мао Цзедуна. Великие революции Востока надвигаются, сказал он, и они изменят лицо нашего несправедливого мира навсегда… Взгляните на этот список – это запрос самого Мао относительно американского вооружения, которое ему необходимо для борьбы как с армией Чан Кайши, так и с японскими оккупантами.
МакХИЛЛ: – Ну и список!
ХЬЮСТОН: – Очень впечатляющий.
ДИКЕНСОН: – Согласен! Но вот что поразило меня в Сталине, когда он говорил об этих надвигающихся революциях, – он производил впечатление самого искреннего человека на свете! Вы знаете, когда я смотрю, к примеру, на Рузвельта – как он, прежде чем ответить на неудобный вопрос, снимает своё пенсне и трёт переносицу, притворяясь, что он находится в глубоком раздумье, хотя всем ясно, что он просто старается избежать правдивого ответа, – я знаю, что он пытается солгать, что он неискренен, что он – фальшив! Со Сталиным это совершенно иное дело!
