- Ну я правда не знаю, сир, чего вы от меня хотите! - взорвался наконец Уилл, которого это капризное ворчание бесило не меньше, чем необоснованно переложенная на него ответственность. - Сами вы выбрать не можете, а какую вам ни укажи - всякая вам плоха!
- Конечно, плоха, Уильям, я именно поэтому и не знаю, какую выбрать.
- Так возьмите ту, которая лучше всех в постели, и дело с концом, - выпалил Уилл, и Риверте изумлённо распахнул глаза.
- Святые угодники, Уильям. Какой изощрённый цинизм! Вы приятно меня удивляете. Ваше предложение заслуживало бы тщательнейшего изучения, однако есть одно "но": вы же не думаете, что я буду натягивать свою невесту до брачной ночи? Это было бы до крайности вульгарно. К тому же некоторые из них могут быть девственницами, а вдруг они мне не понравятся? Тогда уж я буду обязан жениться, как честный человек, но не на всех же разом...
- Так выбирайте среди тех, которых уже натянули! - свирепо глянув на него, рявкнул Уилл.
Взгляд Риверте заволокло мечтательной дымкой, и сентиментальная улыбка тронула его губы.
- Вы гений. Решительно, Уильям, вы гений, говорю я вам. Почему вы не сказали мне раньше? Круг выбора сужается до двух-трёх сотен. Здесь уже есть где развернуться.
Порой Уилл думал, что, если бы он смог заставить себя относиться ко всему этому чуть иначе, чуть проще, чуть небрежнее - так, как относился Риверте - ему бы тоже всё это было забавно и весело. Но он не мог заставить себя, в том-то всё и дело.
Уилл никогда не тщился надеждами, что Риверте хранит ему неукоснительную верность. Сам он не спал ни с одним человеком, кроме графа - ни с мужчиной, ни с женщиной. Это не было ему нужно; лёгкое любопытство, которым отзывалась в нём порой эта мысль, улетучивалось почти сразу - Уилл был совершенно уверен, что ни в одной постели ни этого, ни всех прочих миров ему ни с кем не будет так хорошо, как здесь, в постели Фернана Вальенского. Он не раз говорил об этом Риверте со свойственной ему пылкой искренностью - и Риверте улыбался в ответ, снисходительно и, как чудилось Уиллу, немного грустно, взъерошивал ему волосы и говорил, что Уилл ещё так молод и совсем не знает жизни. В отличие от него, Риверте - который жизнь, разумеется, знал, а также он знал много мужчин и женщин, и это было для него нормой, которую присутствие в его жизни Уилла никоим образом не меняло. Иногда после бала Уилл видел его, идущего по коридору к спальням в обнимку с той или иной благородной сирой; иногда заставал на замковом сеновале со смешливой юркой пастушкой; а однажды услышал не шедшее у него из головы: "- Где мой пояс? - Видимо, там, где и мои подвязки". И всё это он принимал как данность, потому что знал, что в конце концов Риверте всё равно придёт к нему, в его постель. Своеобразным - хотя и довольно сомнительным - утешением для Уилла служило то, что с тех пор, как они встретились, Риверте совершенно перестал оказывать внимание юным пажам, певцам и оруженосцам, которые раньше вечно крутились вокруг него в каких-то запредельных количествах, порождая множество толков, которые людская молва раздувала до крайности. Больше Риверте не интересовали пажи; и вообще он, кажется, совсем перестал спать с мужчинами - не считая Уилла и, кончено же, короля. Уилл однажды рискнул спросить его, почему так - разве ему разонравились мужчины? Он задал вопрос с затаенным страхом, не зная, чем это может быть чревато для него самого. И не знал, что сказать или даже подумать, когда Риверте обнял его за голое плечо - они лежали тогда в постели, сладко измотанные утехами, длившимися всю ночь напролёт, - и сказал тем странным своим тоном, который Уилл так и не учился безошибочно трактовать, даже спустя столько лет:
- Конечно, я не сплю больше с мужчинами, Уильям. После вас - это скучно, пресно и просто бессмысленно.
Был ли Уилл польщён? Неверное слово. Он вообще с трудом подыскивал правильные слова для описания тех чувств, что вызывали в нём действия графа или, реже, его бездействие. Вот и сейчас - он не знал, как должен чувствовать себя в связи с этой женитьбой, будь она неладна. Радоваться ли ему от того, что Риверте пытался разделить с ним нелёгкую обязанность выбора? Горевать ли оттого, что их жизнь после свершения этой женитьбы уже никогда не будет такой, как прежде? Злиться ли потому, что и то, и другое в равной степени унижало его? И если даже злиться - то на Риверте или на себя самого? Потому что Уилл знал, что на самом деле граф ни в чём не повинен перед ним. Уилл сам решил остаться с ним шесть лет назад, сам придумал, как это сделать, сам изобрёл для себя официальный статус в его свите. Он знал, на что шёл. И теперь не имел никакого права роптать.
Он и не роптал, но, господь всемогущий, как же ему было тоскливо.
