И в следующее мгновение жуткая неподвижная тишина лопнула. Риверте круто обернулся, роняя смятую бумагу с королевской печатью, схватил обеими руками глобус, стоящий возле окна, и швырнул его на пол. Раздался оглушительный звон, осколки раскрашенного фарфора брызнули во все стороны. Один из них, самый крупный, долетел до того места, где замер Уилл, и больно ударил его по ноге. Риверте остановился, задыхаясь, и вскинул на Уилла глаза. Они были совершенно чёрными из-за чудовищно расширившегося зрачка, и Уилла от этого взгляда мороз продрал по коже. Он знал, что эта ярость, это слепое, чёрное бешенство направлено не на него, но от этого ему не делалось легче. Он ещё никогда не видел Риверте в таком гневе.
- Он посылает меня в Асмай, - хрипло сказал Риверте, глядя Уиллу в лицо. - Этот ублюдок посылает меня в Асмай, говорит, там назревает бунт, и я должен ехать немедленно. И ни слова о моём последнем письме. Ни одного проклятого слова, как будто вообще его не получал. - Он на мгновенье умолк, а потом разразился таким длинным и страшным сквернословием в адрес своего монарха и сюзерена, что Уилл, впитавший с молоком матери почтение к стоящим выше, невольно вздрогнул от такого кощунства.
Когда поток площадной брани иссяк, Риверте снова замолчал и обвёл взглядом кабинет, словно видел его впервые. Отвернулся к окну, всмотрелся туда, так, словно пытался разглядеть там нечто, много месяцев ускользавшее от его взгляда.
- Уильям, земля Вальены ещё не носила человека глупее меня, - не отрывая взгляда от окна, сказал Риверте. Его руки были стиснуты в кулаки, костяшки пальцев побелели и чуть заметно подрагивали. - Он с самого начала пудрил мне мозги. Он не собирался... не собирался отдавать мне Аленсию. Он надеялся, что я отвлекусь, разгребая грызню между вами и моей новоиспечённой жёнушкой. Думал, я буду так занят, пытаясь не дать вам с ней друг друга удушить, что на время забуду... - Его лицо исказилось гримасой, которую при иных обстоятельствах можно было бы назвать усмешкой. Но сейчас она скорее походила на оскал. - Проклятье. Он опять меня обхитрил. Проклятье. Проклятье, Уильям.
Его голос теперь звучал растерянно, почти жалобно. Уилл, поколебавшись, снова шагнул к нему - и Риверте отступил от него назад, как будто не хотел, чтобы Уилл к нему приближался. Ему стыдно, внезапно понял Уилл, и от этой мысли его сердце сжалось от возмущения, гнева и ненависти к королю Рикардо, заставившему Фернана Риверте чувствовать себя побеждённым. И он ещё называет себя его другом! Зная, что для Риверте нет ничего хуже, чем проиграть, и всё равно обрекая его на такое унизительное и бесславное поражение.
Уилл стоял, чувствуя полное смятение от этих мыслей, и смотрел, как Риверте подходит к креслу за столом и тяжело опускается в него. Осколки разбитого глобуса хрустели у него под ногами.
- Возможно, это просто очередной этап, - прочистив горло, рискнул предположить Уилл. - Вы ведь и раньше не всегда и не сразу получали от него то, что хотели. Вы сами говорили, у вас как бы такая игра...
- Это не игра, - без выражения сказал Риверте, макая в чернильницу перо. - Не игра. Игры кончились, Уильям. Прошу, оставьте меня.
Уилл не мог вспомнить, когда в последний раз Риверте его прогонял. Кажется, в Даккаре, когда получил письмо с донесением о том, что Роберт Норан подослал к нему своего младшего брата, чтобы тот соблазнил его и убил. Тогда Уилл был растерян, испуган, смущён. Сейчас он чувствовал лишь сострадание и гнев. Но Риверте не была нужна его жалость. От этого стало бы только хуже.
Поэтому он молча развернулся и ушёл, тихо прикрыв за собою дверь.
Хотя никто в Шалле, кроме Уилла, не знал, что именно произошло, перемена, произошедшая в замке, была разительной. Уилл прежде не сознавал, до чего важную часть повседневной жизни составляют звуки уверенных размашистых шагов, резкого небрежного смеха, звучного насмешливого голоса, оглашающего комнаты и коридоры. Без всего этого замок как будто умер. Даже работы по перестройке внутренних помещений, которыми продолжила заниматься сира Лусиана, внезапно были приостановлены. Уилл не знал, почему, как и не знал, что известно Лусиане о содержании последнего письма из столицы. Похоже, о ней и её дочери король в своём послании также не упомянул. Уилл терялся в догадках, что могло спровоцировать такую забывчивость - или, правильнее говорить, такую жестокость. Рикардо как будто мстил им, всем им, один бог знает, за что. Уилл решил бы, что всё это и вправду обычная ревность, если бы король сам не был инициатором женитьбы Риверте. Заставить своего строптивого царедворца обзавестись семейством и потом злиться на него за то, что он осмелился даже и в этих обстоятельствах быть счастливым? Слишком гнусно даже для такого расчетливого и эгоистичного человека, как Рикардо Великий.
