Несколько дней прошли в ледяной тишине и пустоте. Слуги ходили по замку на цыпочках, говорили шепотом, как будто в замке находился покойник, и старались переносить повседневную суету на задний двор, в особенности после того, как сир Риверте спустил с лестницы слугу, некстати попавшегося у него на пути. Даже Гальяна превратился в невидимку и старался как можно реже беспокоить господина графа, почти не покидавшего кабинет. Он даже ел там - если он вообще в эти дни что-то ел, в чём Уилл уверен не был. Лусиана ходила к нему как-то, просила спуститься - и вышла обратно бледная, с плотно сжатыми губами. Они с Уиллом завтракали и ужинали теперь вдвоём, почти не разговаривая за столом, и только иногда он ловил на себе её пристальный, как будто просящий взгляд. Но что Уилл мог сделать? Он точно так же понятия не имел, как вести себя с Риверте - он никогда не видел его раньше в таком состоянии. Он боялся, что Риверте перестал не только есть, но и спать - его нечеловеческая, прочти пугающая порой физическая выносливость могла ныне обернуться против него. В конце концов, на третий день, Уилл, измучившись беспокойством, взял на кухне немного еды и вина, сложил всё в корзинку и, замирая, вошёл в кабинет. Риверте что-то писал за столом, с бешеной скоростью, погрузив пальцы левой руки во всклокоченные волосы. Он не поднял взгляд, когда скрипнула половица - Уилл вообще сомневался, что Риверте его заметил. Уилл молча поставил корзинку на стол, вынул из неё принесённый хлеб, сыр и мясо, осторожно сложил всё это на краю стола и ушёл, так и не сказав ни единого слова. Вечером, проходя мимо кабинета, он увидел, как горничная подметает с пола крошки и кости, и облегчённо вздохнул. По крайней мере Риверте не решил сознательно уморить себя голодом - и то хорошо.
То, что больше ничего хорошего не было - вот это-то было очень и очень скверно.
Уилл гадал, что Риверте будет делать теперь. Он сомневался, что граф подчинится приказу короля и поедет в Асмай унимать бунт... если он вообще был, этот бунт: формулировка была столь обтекаемой, что вполне могла оказаться лишь ложной тревогой, на которую Рикардо нарочно перенаправлял внимание своего неугомонного военачальника. Уилл не очень понимал, чего именно тот хочет добиться - зная Риверте хотя бы чуть-чуть, легко было понять, что он не отступится от своей затеи, пока её не воплотит. Может быть, у Рикардо уже вызрел план дипломатического захвата Аленсии? И он боялся, что Риверте своей экспансией ему всё испортит? Как бы там ни было, граф сказал правду - это уже перестало быть игрой. Он был оскорблён, он был унижен, и хуже всего - он был обманут тем, от которого ждал любого противодействия, но только не лжи. Лжи сир Риверте категорически не терпел. А это означало только одно: за обманутое доверие он будет мстить.
Уилл вздрогнул, когда ему пришла в голову эта мысль. До сих пор Риверте и император ни разу не сходились в лобовом столкновении. Они спорили, ссорились, Риверте порой проявлял неповиновение, за которое Рикардо его наказывал с переменной строгостью - но могут ли они схлестнуться напрямую? Могут ли пойти друг против друга открыто, как враги? Уилл сильно сомневался в этом. Их связывало нечто большее, нежели вассальная клятва, общие цели, общая постель или многолетняя дружба. Всё это было вторичным, производным; а что было главным и основным, что держало вместе этих двух мужчин, создавая между ними столь странные отношения то ли соперничества, то ли союза - это было выше понимания Уилла. Возможно, в каком-то смысле это было родом любви - очень своеобразной, очень странной любви, в которой преданность и поддержка шла рука об руку с жестокостью и коварством. Но другой причины, по которой они, такие разные и такие похожие, вот уже тридцать лет терпели друг друга, Уилл вообразить не мог. И он сам не знал, что именно испытал при этом внезапном открытии - вряд ли ревность, ибо то, что связывало с Риверте его самого, слишком сильно отличалось от того, что существовало между ним и императором Вальены. Уилл знал лишь одно: эти отношения, эта дружба-любовь-война нужна Риверте, и он не разорвёт её, даже если Рикардо будет поступать с ним так, как сейчас.
Однако не разорвать - ещё не значило покориться. Он нанесёт ответный удар, и удар этот будет сокрушителен, хотя и не причинит явного вреда ни Вальене, ни самому королю. Вот что предстояло впереди, и Уилл не знал, почему эта мысль отзывается в нём таким страхом. Он не знал даже, за кого или за что он боится. Просто чувствовал, что сгущаются тучи, и вот-вот хлынет ливень, смывающий всё на своём пути.
Всё закончилось внезапно, так же, как началось. С момента получения письма из Сиане прошло дней десять, когда к Уиллу, чистившему в конюшне Искру, прибежал слуга со словами, что сир Риверте немедленно требует его к себе. Было раннее осеннее утро, ясное, но холодное. Уилл тут же отложил щётку и, отряхивая солому с мокрых от лошадиного пота ладоней, бегом кинулся в покои графа, где тот его ждал.
