Было уже совсем поздно - близился рассвет, и замок притих, из чего Уилл заключил, что бал продлился дольше, нежели предполагалось, однако уже закончился или был близок к концу. К его облегчению, в парадное крыло дворца они не вернулись - молчаливый провожатый Уилла свернул к западному крылу, отведённому для королевской семьи, куда вход простым дворянам был закрыт. Они прошли садом, потом поднялись длинной узкой лестницей, теряющейся под сенью деревьев, совершенно чёрных в безлунной летней ночи; потом была длинная галерея и снова лестница, теперь уже под крышей, и опять галерея. Уилл понял, что его нарочно водят кругами, чтобы он не запомнил дорогу - да он и не пытался её запомнить, он слишком устал за этот вечер, да и вообще за всю неделю, проведённую в Сиане. Он только и мечтал теперь, что о мягкой постели и безмятежном сне, и ему даже почти не было любопытно, с чего это королю вздумалось назначать ему личную аудиенцию.
Наконец затянутый переход кончился. Уилла завели в небольшую тёмную прихожую, в которой горела всего одна свеча. Его провожатый, так и не выступивший из тени, велел Уиллу ждать, и со словами: "Вас позовут" ступил в какую-то дверь, беззвучно закрывшуюся за его спиной.
Окон здесь не было. В неверном свете единственной свечи Уилл видел цветочный узор на шелковых шпалерах и тяжёлую завесу гардины над той дверью, за которой скрылся незнакомец. Здесь было тихо, как в могиле. Уилл невольно задержал дыхание, пытаясь расслышать хоть что-нибудь, кроме тихого треска пламени.
И замер, когда до него донеслись голоса, приглушаемые неплотно прикрытой дверью.
- Она никогда на это не пойдёт.
- Пойдёт.
- Она женщина? Ну, этого достаточно - я говорю вам, сир, что она не пойдёт на это.
- Ты совсем её не знаешь.
- Если знал одну женщину - считай, что знал всех.
- Ты женоненавистник, Риверте. Я всегда это подозревал, - смеясь, сказал король Рикардо, и граф Риверте ответил:
- Ничего подобного, сир. Женоненавистники - это как раз те остолопы, кто женщин совсем не знают. Зная их, не любить их нельзя, и не предвидеть их действия нельзя тоже. Если хотите знать, что, на мой вкус, самое лучшее в женщинах - это их упоительная предсказуемость.
- Твоя самоуверенность однажды доведёт тебя до беды.
- Не раньше, чем вас доведёт до беды ваша.
Уилл стоял, затаив дыхание. Он только теперь заметил, что дверь, сквозь которую вышел его провожатый, осталась чуть приоткрытой. Света сквозь щель не лилось, но похоже, что следующая дверь в том помещении, что находилось за ней, была распахнута настежь, и Уилл мог слышать каждое слово, сказанное находящимися в ней людьми - Фернаном Риверте и королём Вальены Рикардо Четвёртым.
Что делать? Выйти к ним, дать знать, что он здесь? Но он уже и так услышал их перепалку. Она велась ленивым, беззлобным, дружеским тоном - так подначивают друг друга старые друзья, но Уилл инстинктивно почуял опасность, витавшую в воздухе совсем близко. За те годы, что он провёл с Риверте, он не особенно много узнал о его отношениях с королём Рикардо, а по правде - так и вообще ничего. Он знал лишь, что граф относится к своему сюзерену с особенным, нежным чувством, как к непутёвому младшему брату - хотя они были ровесниками - тот же попеременно одаряет своего главнокомандующего то всеми мыслимыми милостями, то гневной опалой. Риверте нечасто бывал в Сиане, король выезжал за её пределы ещё реже, и их общение сводилось в основном к переписке, столь бурной, что она подозрительно походила на любовную. Уилл, частенько сидевший за своими книгами в уголке кабинета Риверте, любил наблюдать исподтишка за выражением, с которым граф читал письма короля: то с весёлой улыбкой, насмешливо приподняв брови, и тогда он говорил: "Уильям, подайте-ка мне чернил!" с таким задорным и лукавым видом, словно предвкушал забавнейшее развлечение; а порой, читая эти письма, он был мрачен, угрюм, зол как сто чертей и скрежетал зубами, швырял едва дочитанное письмо в корзину для ненужных бумаг с такими изощрёнными проклятиями, что, услышь его король в этот миг, одним только заточением в замке Журдан его милость граф Риверте на сей раз не отделался бы. Чем дольше Уилл наблюдал за всем этим, тем больше ему казалось, что эти двое ведут какую-то таинственную, им одним понятную игру, которая в равной степени забавляет их обоих, давая им при этом нечто такое, в чём нуждаются они оба. И он не знал, где проходит граница этой игры - в салонном разговоре, на пергаментных листах, на поле брани или, может быть... может быть, где-то ещё.
Уилл почувствовал, что розовеет - одновременно от последней непрошенной мысли, которую он уже столько лет упрямо гнал от себя, не давая ей оформиться и закрепиться - или от того, что он продолжал стоять там и слушать разговор, явно не предназначенный для его ушей. Ох, Риверте был всё-таки прав - подглядывать и подслушивать было его застарелой и очень дурной привычкой, которая ему самому ни капли не нравилась.
