— Вместо того чтобы найти себе какое-нибудь хобби, научиться смиряться с частыми отлучками мужа, мама пыталась убежать от реальности. Нет, она не стала алкоголичкой, но пристрастилась к антидепрессантам… Она была мне не слишком хорошей матерью. В какую бы страну мы ни приезжали, меня отправляли в англоязычный интернат. Я ничего не замечала до того лета, когда мне исполнилось четырнадцать. Отец тогда уехал на какую-то конференцию по вопросам добычи нефти, а моя мать… Тоскливее всего было, когда мы вместе обедали или ужинали. Я смотрела, как мама молча, без аппетита, ковыряет вилкой еду. У меня до сих пор вызывает дрожь звук столового серебра, царапающего фарфор. Я пыталась придумать для нас общее занятие, но большую часть дня мама казалась полусонной. Она проводила много времени в постели, и сначала я думала, что она больна. Однако под действием таблеток она неестественно оживлялась. Ее надтреснутый, громкий смех звонким эхом гулял по комнатам. Но за ним чувствовалась жажда быть кому-то нужной, постоянный поиск утешения, за которые… — Элоиза смутилась. — За которые я ее презирала.
Сейчас она ненавидела себя за это, в ее душе боролись стыд и чувство вины. Вины за то, что жаловалась отцу на мать, стыдилась ее.
— Я вернулась в Великобританию и с головой ушла в учебу в университете. Я считала себя усердной студенткой, а на самом деле я просто пыталась убежать от своих проблем. В Цюрихе, работая в медицинском центре, я узнала о психологических причинах наркотической зависимости и поняла, почему мама начала принимать антидепрессанты — из-за того, как с ней обращался отец. Я начала задаваться вопросом, могу ли я что-то сделать для нее…
Беспомощность в голосе Элоизы эхом отозвалась в сердце Одира. Все для него начало вставать на свои места. Он вспомнил вымученные беседы во время ужинов во дворце, бледное вытянутое лицо матери Элоизы, ее почти постоянное молчание, отчаянные попытки ее дочери отвлечь внимание на себя, заполнить гнетущую тишину…
— Когда я приехала в Фаррехед после университета, я прямо спросила отца, почему он не отправит маму в клинику на лечение. Он сказал, что ей уже не помочь. Я заявила, что сама увезу ее туда, и именно тогда отец показал мне видео. Оказывается, он записывал маму на камеру во время ломки. Она была… она была похожа на раненое животное. Умоляла отца дать ей таблетки, кричала на домработницу, впадала в бешенство, когда ей казалось, что какой-нибудь незнакомый человек косо на нее посмотрел… Отец угрожал порвать с ней, рассказать журналистам о своей жене-наркоманке. Он сказал, что урезал ее содержание, чтобы усложнить ей доступ к таблеткам, но может и вовсе полностью оставить ее на попечении социальных служб. Я не поверила, что отец так поступит — разрушит собственную репутацию ради того, чтобы добиться своего. Но он настаивал на том, что раздует в прессе скандал и выставит себя несчастным обманутым мужем, который пытался защитить свою жену от позора. Все будут считать, что он сделал все возможное, чтобы помочь своей жене, но больше не мог выносить ее наркозависимость. Он был очень убедителен, и я поверила ему, но все равно сказала «нет». Я бросилась к маме, чтобы просить ее оставить мужа, уехать со мной подальше от всего этого. Я знала, что смогу обеспечивать нас, когда получу право распоряжаться своим трастовым фондом — ведь до этого момента оставалось всего несколько лет. Но мама отказалась покинуть отца. Она умоляла меня не выдавать ее тайну. А еще она умоляла меня выйти за тебя.
Элоиза вспомнила тот день. Ее мать впала в ужасную истерику. Она плакала, молила, заклинала. Ею двигал страх потерять то, что она любила больше, чем себя и свою дочь — проклятые таблетки.
— И я согласилась. Согласилась молчать об отвратительной тайне моей матери. Чтобы мама была счастлива. Чтобы отец получил то, чего хотел.
Только теперь Одиру стали ясны причины странного поведения тещи. После его свадьбы с Элоизой ее родители переехали в Кувейт, и с тех пор принц с ними не встречался.
— Значит, ты хотела использовать свой трастовый фонд, чтобы помочь матери?
