Это было необычно широкое для подземелья плато, изъеденное временем и следами работы шахтеров, которых не помнил никто. Их давно уже нет, а рельсы остались, – узкоколейка убегала наверх в одном из тоннелей, а у его входа громоздилась груда из вагонеток. Ржавые, разбитые, скрученные так, словно их пережевывали гигантские челюсти. Металл местами оплавился, став свидетельством бушевавших здесь сил. Воздух, сырой и тяжелый, словно впитал кровь и страдание павших из прошлых эпох.
Инь вдохнула его полной грудью, и по телу пробежала дрожь – не от холода, а от гнетущей атмосферы этого места. Рука невольно потянулась к кольцу Мейсы, как к точке опоры, напоминавшей, что и в таком темном мире бывают светлые дни.
Стратегическая ценность плато была очевидна даже тому, кто от военной науки далек. Гнездовье наг располагалось словно в бутылочном горлышке, контролируя территорию, воду и пищевые ресурсы, которые в шахте нужны были всем. Ее центральный ствол уходил вниз спиралью, огибая провал, мерцающий, как опрокинутый ночной небосвод. Сонмы мокриц, как звездная россыпь в бездне, утягивавали взгляд в темноту. Здесь тоннели верхних горизонтов сходились в узловую точку, а за ней опять разветвлялись, уходя в глубину.
Как объяснила Минерва, дальше начинались владения Роя, с которым она вынужденно заключила союз. А скорей, перемирие, поскольку каждая из сторон традиционно считала своим кормом другую. Но люди представляли опасность для всех. В одиночку от них было трудно отбиться, и рацион на время пришлось изменить.
Не братство по оружию, а зыбкое равновесие за шатким фасадом, сдерживавшим традиционную межвидовую вражду. Она ощущалась в наэлектризованном от напряжения воздухе, в каждом шорохе и в каждом движении. Своды пещеры шевелились от неисчислимого множества инсектоидов Роя, мстительно гадивших на землях Гнездовья. Хитиновые тела, крылышки, лапки терлись друг о друга, создавая невыносимый для наг фоновый шум. Союзники одинаково охотно бы сожрали врага и друг друга, и от резни удерживала лишь общая для их видов угроза.
Объединенная армия, ощетинившись бесчисленным множеством когтей, клыков и заточенных минеральных наростов, готовилась дать людям отпор. В какофонии шорохов, змеиного шипения и пощелкивания многосуставчатых лап, Инь ощущала себя бесконечно мелкой и чужеродной частицей – песчинкой, зажатой между шестеренок машин, которую даже никто не заметит.
Как ее могло сюда занести? Это не та сторона баррикад! Ведь сердце, мысли, инстинкты кричали о принадлежности к людям. Физиологически и ментально она человек. Что тогда делает в стане чудовищ? И возможно, одно из них в себе носит, и это пугало больше всего.
Каждый раз ей казалось, что хуже быть уже просто не может, и каждый раз находилось новое дно. Мысли о Грибнице, о каких-то Древних Богах, о бесчисленных альтернативных мирах и погибших вселенных не укладывались у нее в голове.
И все же одна из них казалась Инь ценной: если среди людей она стала чужой, но насколько своя среди этих… чудовищ? Да и есть ли между ними какая-то разница? Увидев сирену, все хотят одного, а монстры порою добрее, чем человек.
После купаний с Минервой она прекратила «духоподъемную практику», что шокировало неожидавших такого сатиров. Больше всех переживал Пухл, не успевший опробовать новый лингам, и тот теперь мог служить ему компасом, безошибочно указывая направление к Инь. Но она уже охладела, а паразитов, которые разжигали в ней страсть, уже больше нет.
Возмущенный отказом, Пухл обратился к Клауксу, требуя ее починить. Возможно, перестал работать ошейник? Сирена сломалась после Минервы! Что она сделала с ней? Или напротив не сделала?
С облегчением выдохнув, старик заявил, что искренне рад за свою ученицу. Под его руководством сирена прозрела, ступив на тернистый путь просветлению. Разврат, как известно, ведет от нее, так надо сорадоваться духовному росту, а не толкать заблудшую душу обратно в порок.
Пухл же считал, что его попросту дразнят, и не стоит романтизировать примитивный в своей сути инстинкт. Затрещина и платье на голову – проблемы с женщинами решаются только напором. Легкая взбучка и немного торговли – так мачо-сатир покоряет сердца трепетных нимф. В их птичьих мозгах нет места для сложных концептов, природа всё решила за них.
Поскольку подходы разнились, к согласию друзья не пришли. От анархических трудов демона экзистенциализма дискуссия перешла к тонкостям репродуктивного цикла сирены. Оба еще долго ругались, анализируя мотивы, причины и цели. Внешнее воздействие, усталость, «болит голова» или внутренний кризис? Возможно, попустит и скоро пройдет.
Сама Инь прятала взгляд и упрямо молчала, воспринимая их спор, как акустический шум. Ее прежние «мотивы» уже резвились в прудах, а новых пока не возникло. Ошейник принудить не мог и, скорее всего, был как плацебо. Она слишком напугана, чтобы думать о сексе. К тому же большое сражение уже очень скоро.
