Она прижалась к земле, стараясь выглядеть незаметной и плоской, но облепившая ее паутина лишь подчеркнула изгибы фигуры и рыбий хвост. Надежной маскировку назвать было трудно, но вряд ли паук полагался на зрение. Скорей, на вибрацию. Главное – не дотронуться до натянутых, как струны нитей. Серебрясь, они пронзали пещеру сотнями тончайших лучей, готовых обнаружить любое движение.
Помимо шорохов и цоканья лапок, слышалось шипение, словно кто-то большой шумно дышал в темноте. Сирена пыталась определить направление к источнику звука, но он доносился с разных сторон, подсказывая, что их может быть несколько. Она уловила лишь мимолетное движение в тени за коконом, не успев толком ничего рассмотреть.
Решившись, сирена затаила дыхание и медленно поползла между сталагмитов, стараясь не задеть ни одну из серебрящихся нитей, резавших пространство на сектора. Каждое движение было мучительным – камешки впивались в кожу, а рана на хвосте ныла, отдаваясь острой болью, стоило его чуть согнуть.
Цепляясь коготками за неровности, сирена подтягивала тело вперед и замирала от страха, когда слышала шорох или цоканье лапок вверху. Она старалась дышать как можно тише, пытаясь удержаться от кашля, – в жабрах еще оставался песок. Облепившая паутина была влажной, холодной, пахла плесенью и чем-то гнилым, грозя вызвать рвоту и тошноту. Кое-где маскировка уже разодралась, и чешуя через дырки могла блеснуть зеркальцем, отразив слабый свет мха.
Но подвело всё же другое. В какой-то момент плавничок таки задел одну нить. Серебристый луч радостно дрогнул, торопливо передав вибрацию в сеть. Тишина пещеры взорвалась шипением, а из темноты под потолком, стремительно, почти падая, спустился мохнатый паук размером с теленка. Восемь маленьких, похожих на черный жемчуг, глазок голодно блестели, а жвалы угрожающе клацнули, целясь в лицо.
Сирена отпрянула, но паук двигался с ужасающей скоростью и в мгновение ока очутился над ней. Она почувствовала резкий, обжигающий укол, когда клыки впились в хвост. Яд впрыснули в него, будто шприцем.
Боль была такой острой, что сирена жалобно вскрикнула, и вопль эхом отразился от стен, словно издеваясь, пещера ее передразнивала. Во рту появилась едкая горечь, голова закружилась, мышцы стали неметь.
Лапы паука двигались с пугающей ловкостью, точно ткацкий станок, обволакивая жертву слоями, сдавливавшими в тугой и компактный кулёк. Монстр удовлетворенно урчал, все восемь глаз сверкали жадным триумфом, но добычу пеленал аккуратно и бережно, чтобы оставить живой. Одна из лап дернула тряпку, в которую был меч, и сталь коснулась сирены, все еще сжимавшей его рукоять.
Ладонь, словно пронзили раскаленный прутом. Тело выгнулось в судороге, натягивая полотно паутины. Из горла вырвался душераздирающий крик, и эхо заметалось в пещере, вспугивая летучих мышей и мокриц, которые наблюдали за драмой.
Ослепленная болью, сирена корчилась, не видя почти ничего. Но слышала звон, резкий и чистый, как колокол, а следом – яростное паучье шипение и влажный хруст. Сквозь мутную пелену в глазах пробилось мелькание света – слабое, как звезды в ночи. В нем силуэт – высокий, с копной красных волос, – двигался с нечеловеческой скоростью, словно танцуя с мечом. Каждый удар был сильным и точным, рубя плоть и хитин.
Лапы паука судорожно вздрогнули и подкосились. Он рухнул на камни, а из распоротого брюха хлынула вонючая черная жидкость с желтыми кишками и жиром. Но с потолка на нитях уже спускались другие, а тьма накрыла сирену, унося в темноту.
Сознание вернулось в обморочном и неясном бреду с многоголосым хором грибов в том же зале, заставив еще раз пережить тот же кошмар. На этот раз видение было другим. Сирена понимала, что в нем смешано всё – фантазия, страхи и, возможно, пережитый ей опыт, который прятала уже от себя. Теперь это не нити мицелия, а упругие и гибкие щупальца со множеством влажных присосок, что нежно массировали даже в интимных местах. Оплетя тело, они готовились двигаться глубже, как только их пустят.
Запротестовав, сирена вскрикнула, забилась как рыбка в ладонях, но в лицо выдули споры и, вдохнув их, затихла, позволив щупальцам войти внутрь нее. Скользнув, тентакли начали пульсировать и размеренно двигаться, наполнив той нежной и пленительно сладкой истомой, что заставляет возбужденно дрожать. Оглушенное страстью, тело поддалось и блаженно расслабилось в глубоко проникающих ласках.
Грибы запели громче, заглушая ритмичное хлюпанье. Наконец, грянул финальный аккорд, и в доступные полости тела хлынул вязкий и горячий поток. Заполнив их, чудовище уступило место другому, чтобы оплодотворить эту зернистую слизь. Опустошив семенник, свет приглушили, но еще некоторое время продолжали держать. Наконец, щупальца медленно и неохотно покинули жертву, а зал вновь ушел в темноту.
