Но потом увлекся и без труда одолел все двадцать семь страниц. Лишь дойдя до последней фразы, он поднял глаза от журнала и подумал: «Прочел все же».
Но когда в следующую минуту он спросил себя, о чем все-таки написана статья, оказалось – ни о чем. Смешно, но так. А читал он ее действительно усердно и с увлечением, Ёдзиро просто молодец!
Статья начиналась с нападок на нынешних литераторов и кончалась панегириком в адрес профессора Хироты. Острие критики было обращено главным образом против преподавателей-европейцев с филологического факультета. Если немедленно не пригласить на работу подходящего японца и не ввести приличествующий университету курс лекций, то университет – этот храм науки – превратится в нечто вроде начальной школы при буддийском храме прежних времен, в мумию из кирпича. Пусть бы некого было пригласить – тогда другое дело, но ведь есть такой ученый, как профессор Хирота. Ровно десять лет преподает он в колледже, мирясь с мизерным жалованьем и безвестностью. Но он настоящий ученый. Он может внести неоценимый вклад в то новое, что движет сейчас наукой. Его лекции будут неразрывно связаны с живой жизнью общества. Вот, собственно, к чему сводилось содержание статьи. Остальное место в ней занимали на первый взгляд остроумные, меткие выражения и афоризмы.
«Гордятся плешью только старики», «Известно, что Афродита родилась из морской пены, но университет не породил еще ни одного выдающегося мужа», «Видеть в докторе наук жемчужину научного мира – все равно что считать медузу жемчужиной бухты Тагоноура». И все в таком духе. Но самым удивительным было то, что, назвав Хироту «невзошедшим светилом», Ёдзиро сравнил остальных ученых с круглым бумажным фонарем, который тускло освещает пространство в каких-нибудь полметра. Кстати, сравнение это принадлежало Хироте и было направлено в адрес Ёдзиро. Ёдзиро, как и тогда в разговоре с Сансиро, заявил в статье, что «круглый бумажный фонарь», так же как и «трубка с чашечкой», анахронизм и людям молодым не нужен.
Статья, если вчитаться хорошенько, была написана с большим подъемом. Ёдзиро, видимо, считал себя представителем новой Японии и заражал читателя этим своим настроением. И все же статья без главной идеи – все равно что война без опорных баз. Более того, ее можно превратно истолковать как тактическую уловку. Не так давно приехавший из провинции Сансиро еще не был настолько искушен, чтобы до конца понять это, однако статья не принесла ему удовлетворения. Он снова взял открытку и стал рассматривать овец и дьявола. И вдруг у него возникло ощущение счастья. Это ощущение усилило неудовлетворенность статьей. И он совсем перестал о ней думать. «Надо послать ответ Минэко», – решил Сансиро. Жаль, что он не умеет рисовать, а если писать, то надо так, чтобы текст не уступал рисунку на открытке. Нужна фантазия. Размышляя, он вдруг увидел, что уже пятый час.
Сансиро надел хакама[45] и отправился на улицу Нисикатамати за Ёдзиро. Он вошел в дом через кухню, а из кухни прошел в столовую. За маленьким обеденным столиком сидел Хирота. Ёдзиро очень почтительно ему прислуживал.
– Как вы это находите, сенсей? – спросил он.
Перед сенсеем на тарелке лежала какая-то еда, судя по цвету, пригоревшая, каждый кусок величиной с карманные часы.
Сансиро поздоровался и сел. Хирота продолжал усиленно жевать.
– Ну-ка, и ты попробуй! – Ёдзиро захватил палочками кусочек с тарелки и протянул его Сансиро. С палочек кусок перекочевал на ладонь Сансиро. Это оказалось поджаренное в соусе сушеное мясо морской раковины.
– Странное блюдо, – заметил Сансиро.
– Странное? Зато прямо объедение, ты только попробуй. Это я купил специально в подарок сенсею. Сенсей говорит, что в жизни не ел ничего подобного.
– Где же ты купил?
– На Нихонбаси.
Сансиро вдруг стало смешно. Как не вязался этот простой житейский разговор со статьей Ёдзиро.
– Нравится вам, сенсей?
– Жесткая штука.
– Жесткая, зато вкусная, верно? Нужно только хорошенько прожевать. Тогда почувствуете вкус.
– Пока доберешься до вкуса, устанешь жевать. Зря купил такую архаичную штуку.
– Зря купил? Может быть, для сенсея это и не годится. А вот для Минэко Сатоми вполне подошло бы.
– Почему? – спросил Сансиро.
– Она спокойна и терпелива и будет, конечно, жевать до тех пор, пока не доберется до вкуса.
– Да, она внешне спокойна, но в действительности очень строптива.
– Это верно. Есть в ней что-то от ибсеновских женщин.
– Героини Ибсена – прямодушны, у Минэко же строптивость скрытая. Да к тому же не обычная, а какая-то особая. Сестра Нономии на первый взгляд более строптива, но нрав у нее мягкий, чисто женский. Просто удивительно!
Сансиро слушал, не вмешиваясь в разговор. Не все было ему понятно. Но больше всего он недоумевал по поводу того, что Минэко назвали «строптивой».
Ёдзиро вышел, надел хакама, вернулся и сказал:
– Я ненадолго отлучусь.
Уже стемнело, когда молодые люди вышли из дому. Сансиро заговорил первым:
– Ты слышал? Сенсей назвал барышню Сатоми строптивой!
