Сансиро тянуло к Хироте по разным причинам. Прежде всего потому, что этот человек ничем не походил на других, даже образом жизни. И еще больше, чем от других, он отличался от самого Сансиро. Собственно, это и вызывало у Сансиро любопытство и в то же время стремление подражать профессору. С Хиротой Сансиро становился беспечным, и его уже не волновала борьба за положение в обществе. Нономия-сан, пожалуй, тоже не от мира сего. Но создается впечатление, что он сторонится всего житейского только из честолюбия. В обществе Нономии всегда испытываешь неловкость, словно ты в долгу перед наукой и непременно должен внести в нее свой вклад. И это, естественно, будоражит нервы. Зато Хирота-сенсей – само спокойствие и умиротворенность. Он знает только свою лингвистику, которую преподает в колледже, и больше ничего. Не очень вежливо говорить об этом, но Хирота-сенсей не опубликовал ни единого исследования. Однако держится с большим достоинством. Вот почему, думал Сансиро, с профессором чувствуешь себя легко и беззаботно. Сансиро влюбился. Но до сих пор не знает, любят его или дурачат и что ему делать: выказывать покорность или презрение, бросить все это или надеяться. Сансиро злился, досадовал. Но стоило ему полчаса потолковать с Хиротой, как он снова обретал спокойствие и ему становились безразличны все девушки на свете. За этим, собственно, он и шел сегодня к профессору… Была еще третья причина, довольно странная. Сансиро, как известно, страдал от любви к Минэко и ревновал ее к Нономии. Профессор же был очень близок с Нономией. И Сансиро надеялся, бывая у Хироты, понять наконец отношения между Нономией и Минэко. Тогда, по крайней мере, он знал бы, как себя вести. Однако лишь сегодня он впервые за все время решился заговорить об этом с профессором.
– Говорят, Нономия-сан опять собирается снимать квартиру?
– Да, слышал.
– По-моему, человеку, у которого был целый дом, очень неудобно жить в квартире, и все же Нономия-сан с такой легкостью…
– Подобного рода вещи его совершенно не занимают. Посмотрите, как он одет. Да и домашний уют его нисколько не интересует. Только в науку он вкладывает всю душу.
– И долго он собирается жить таким образом?
– Не знаю. Может быть, ему придется снова обзавестись домом.
– Он хочет жениться?
– Возможно. Нашли бы ему подходящую невесту.
Сансиро кисло улыбнулся, подумав про себя, что наболтал лишнего.
– А вы как? – спросил Хирота.
– Я…
– Вам еще рано. Жениться в столь юном возрасте – это ужасно.
– А дома мне советуют.
– Кто советует?
– Мама.
– И вы намерены последовать ее совету?
– Особого желания у меня нет.
Хирота рассмеялся, из-под усов мелькнули еще довольно крепкие белые зубы. Сансиро охватило вдруг какое-то удивительно теплое чувство. Оно не относилось ни к Минэко, ни к Нономии, оно как бы возвышалось над ближайшими интересами Сансиро, было всеобъемлющим. Сансиро устыдился собственной назойливости и перестал расспрашивать о Нономии.
– Мать надо слушаться всегда и во всем, – снова заговорил Хирота. – Молодые люди нынче чересчур дорожат своим «я», не то что мы в юности, когда еще учились. Тогда, что бы мы ни делали, мы прежде всего помнили о других. Государь, родители, страна, общество – вот что было главным для нас, так уж мы были воспитаны и, если хотите, не отдавая себе в том отчета, невольно становились лицемерами. Со временем в общественной жизни произошли перемены, лицемерие оказалось ненужным, на смену ему пришел эгоизм. Собственное «я» – вот что стало важнее всего. Место лицемеров заняли сверхэгоисты, которые и не пытаются скрыть свою подлинную неприглядную сущность, даже, напротив, выставляют ее напоказ. Слышали вы когда-нибудь это слово «сверхэгоисты»?
– Нет, не слыхал.
