Хирота говорил о действительности, словно наблюдал ее из далекого прошлого, как гид на поле давних битв, в то же время речь его была исполнена оптимизма, и этим он очень напоминал университетских лекторов. Сансиро по-своему воспринял теорию Хироты. Ведь ее можно было применить к его отношениям с Минэко, и он попробовал это сделать. Но, увы, ничего не вышло. Многое в Минэко никак не укладывалось в теорию. Хирота умолк и принялся пускать из носа «философский» дым.
В коридоре послышались шаги. Это был Ёдзиро. Он вошел в кабинет, забыв поздороваться, заявил:
– Пришел Харагути-сан, – и, скользнув взглядом по Сансиро, ушел.
Тотчас же в комнату вошел Харагути-сан, тучный человек с усиками на французский манер и коротко подстриженными волосами, в кимоно, куда более элегантном, чем у Хироты. С виду он был двумя-тремя годами старше Нономии.
– Давненько не заглядывал к вам, – весело сказал Харагути. – Сейчас у меня был Сасаки, мы с ним позавтракали, поболтали, а потом он притащил меня сюда…
От Харагути так и веяло жизнерадостностью. Сансиро сразу понял, что это и есть тот самый художник, о котором он уже слыхал. «Ай да Ёдзиро, просто молодец, со всеми знаменитостями знаком», – с восхищением подумал Сансиро и сразу ощутил неловкость. Он всегда испытывал неловкость в обществе людей почтенного возраста и объяснял это тем, что воспитан в провинциальных традициях.
Хирота представил молодого человека художнику, Сансиро вежливо поклонился. Харагути слегка кивнул. После этого Сансиро не произнес больше ни слова, молча слушая беседу Хироты с гостем.
Харагути заявил, что прежде всего намерен поговорить о деле. На днях он дает обед и просит Хироту прийти. На сей раз он не собирается приглашать постоянных членов художественного общества и устраивать грандиозный прием; будет несколько литераторов, деятелей искусства, профессоров университета, главным образом, добрые знакомые; ему просто хочется, чтобы собрались друзья и вместе пообедали. А потом побеседовали о литературе и искусстве.
Хирота коротко ответил: «Приду». Таким образом, дело было улажено. Но дальнейший разговор между Харагути и Хиротой показался Сансиро весьма интересным. На вопрос Хироты: «Чем вы сейчас занимаетесь?» – Харагути ответил:
– Все теми же старинными балладами. Скоро пятую выучу. Есть весьма интересные, например, «Восемь обликов Ёсивары весной и осенью» или, скажем, «Самоубийство Хамбэя и гейши Коина на озере Бива». Может, последуете моему примеру, займетесь? Только их нельзя читать в полный голос. Говорят, когда-то их исполняли в маленькой комнате в четыре с половиной татами. Но у меня, как вам известно, голос громкий, к тому же мелодия очень сложная, как следует не получается. Приходите как-нибудь, послушаете.
Хирота улыбался, а Харагути продолжал:
– Ну, у меня еще куда ни шло, а вот Сатоми Кёскэ, так тот до того врет, что и разобрать ничего невозможно. Зато его сестра – мастерица. Недавно он наконец признал свое поражение и заявил, что с песенными сказами покончено, теперь он хочет играть на каком-нибудь музыкальном инструменте. Кто-то посоветовал ему заняться народными инструментами – барабаном, флейтой… Смех, да и только!
– Неужели правда?
– Разумеется! Сатоми даже сказал, что если я буду учиться, то и он будет. Есть, говорят, восемь способов игры на этих инструментах.
– А что, если вам и в самом деле попробовать? Для этого таланта особого не требуется.
– Нет, не хочу. Уж если учиться, так лучше на цудзуми[48]. Когда я слышу его звуки, не знаю почему, забываю, что сейчас двадцатый век, и становится так отрадно! Настоящий бальзам, особенно когда вспомнишь о том, как огрубели сейчас люди. При всем своем легкомыслии я не взялся бы изобразить на холсте нечто подобное звукам цудзуми.
– По-моему, вы и не собирались?
– Это просто мне не под силу. Разве можно, живя в современном Токио, написать полную покоя картину? Впрочем, едва ли это относится только к живописи… Кстати, недавно вознамерился было нарисовать сестер Сатоми и Нономии на университетских соревнованиях, нечто вроде дружеского шаржа, так они от меня убежали. Теперь думаю написать портрет и представить на выставку.
– Чей же портрет?
– Сестры Сатоми. Как правило, лица японских женщин очень напоминают картины Утамаро[49] и на европейских холстах получаются плохо. А эта девушка и сестра Нономии так и просятся на холст. Думаю попробовать написать сестру Сатоми в натуральную величину на фоне деревьев, так, чтобы на лицо ей падал свет, с веером у плеча, но не европейским – это безвкусно, – а непременно японским, так куда интересней. Только надо с этим поспешить, а то выйдет замуж, тогда все будет гораздо сложнее.
Сансиро слушал Харагути с большим интересом. Особенно его взволновала предполагаемая композиция картины: Минэко с веером у плеча. И он подумал, что такая композиция не случайна. Размышления Сансиро прервал Хирота.
– Эта композиция не кажется мне очень уж интересной, – довольно бесцеремонно заявил он.
