С полквартала Сансиро и Минэко шли молча. Сансиро перебирал в памяти все, что говорила ему Минэко. Она избалована, думал Сансиро, независима, не то что другие женщины, и делает все, что ей заблагорассудится. Вот и сейчас вышла с ним погулять, ни у кого не спросившись. Родителей нету, а брат по молодости лет считает, что девушка должна пользоваться полной свободой. В деревне ей бы туго пришлось. Что она, интересно, сказала бы, доведись ей жить, как живет, к примеру, О-Мицу-сан? В Токио люди не связаны условностями, как в провинции, и женщины тоже ведут себя свободнее, хотя по сравнению с Минэко все равно кажутся несколько старомодными. Так что Ёдзиро прав. Минэко будто и в самом деле пренебрегает условностями, как ибсеновские героини. Но каковы ее истинные убеждения, этого Сансиро сказать не мог.
Молодые люди шли рядом. Прежде чем выйти на улицу Хонго, словно по молчаливому уговору, трижды сворачивали в переулки и все время двигались в одном направлении. На углу четвертого квартала Минэко наконец спросила:
– Вы куда идете?
– А вы?
Они посмотрели друг на друга. Сансиро был очень серьезен. Минэко же не стерпела и улыбнулась, опять показав свои ослепительно белые зубы.
– Пойдемте вместе!
Они свернули за угол, пошли в сторону железнодорожного полотна и шагов через тридцать оказались возле большого европейского здания. Минэко остановилась, вытащила из-за оби чековую книжку и печатку и обратилась к Сансиро: – Могу ли я попросить вас кое о чем?
– О чем же?
– Получите, пожалуйста, для меня деньги.
Сансиро взял книжку. Посередине было написано: «Текущий счет в банке Когути», а чуть сбоку: «Госпожа Сатоми Минэко». С чековой книжкой и печаткой в руке Сансиро стоял и смотрел на Минэко.
– Тридцать иен. – Девушка назвала сумму таким тоном, словно обращалась к человеку, привыкшему ежедневно получать в банке деньги. Хорошо еще, что Сансиро, когда жил в провинции, не раз ездил в город Тоёцу получать деньги по чековой книжке. Поднявшись по каменным ступенькам, Сансиро толкнул дверь и вошел в банк. Отдал служащему книжечку и печатку, получил нужную сумму и вернулся к Минэко, которая ждала его поодаль, пройдя десяток шагов в сторону железнодорожной выемки. Сансиро полез было в карман, чтобы отдать Минэко деньги, но она вдруг спросила:
– Вы были на выставке Тансэйкай?[50]
– Нет еще.
– У меня есть два пригласительных билета, но все недосуг сходить. Пойдемте сейчас?
– Пойдемте.
– А то выставка скоро закроется и мне будет неловко перед Харагути-сан.
– Это он прислал вам билеты?
– Да. А вы его знаете?
– Видел как-то у профессора Хироты.
– Интересный человек, правда? Сказал, что учится играть на народных инструментах.
– В тот раз он говорил о цудзуми. Потом…
– Потом?..
– Потом, кажется, сказал, что собирается писать ваш портрет. Это верно?
– Да, я ведь первоклассная модель!
Не будучи остроумным, Сансиро не нашелся что ответить, чем несколько разочаровал Минэко, которой очень хотелось услышать, что он на это скажет.
Сансиро вытащил из кармана чековую книжку и печатку и отдал девушке.
– А деньги? – спросила Минэко. Сансиро думал, что деньги он вложил в чековую книжку, но их там не оказалось. Он снова пошарил в кармане, вынул потрепанные ассигнации и протянул Минэко. Но девушка не взяла их.
– Прошу вас, оставьте у себя, – сказала она. Сансиро было заколебался, но спорить он не любил, тем более на улице, и, кладя деньги в карман, подумал: «Удивительная девушка!»
По улице шли студенты. Все они с любопытством смотрели на Сансиро и Минэко. Некоторые, пройдя мимо, даже оглядывались. Дорога до выставочного зала показалась Сансиро очень длинной. И все же у него не было ни малейшего желания сесть на трамвай. Шли они медленно и лишь около трех часов подошли к выставочному залу. Афиша необычной формы, иероглифы «Тансэйкай», обрамлявшая их виньетка – все поразило Сансиро своей новизной. Новизной в том смысле, что ничего подобного в Кумамото он не видел. Скорее, это выглядело причудливо. В самом зале все было еще непривычнее. Сансиро мало смыслил в живописи. Единственное, что он мог, это отличить масло от акварели.
И все же одни картины ему нравились, он охотно купил бы какую-нибудь, другие – нет. Однако мнения своего не высказывал, чтобы не попасть впросак.
«Нравится вам эта картина?» – спрашивала Минэко. «Да как вам сказать…» – отвечал Сансиро. «Не правда ли, это интересно?» – говорила девушка. «Пожалуй», – отвечал Сансиро. В общем, разговор не клеился. То ли Сансиро недалек и не умеет поддержать беседу, то ли просто не желает ее вести. Хорошо, если он молчит из скромности и не корчит из себя знатока. Но может быть, он просто не снисходит до разговора с Минэко?
Часть стены занимали картины брата и сестры, долгое время путешествовавших за границей. Перед одной из них Минэко остановилась.
– Не правда ли, это Венеция?
