Пожалуй, и в самом деле Венеция. Это было понятно и Сансиро. Хорошо бы поплыть вот в такой гондоле. О гондоле Сансиро слыхал еще в бытность свою в колледже. Ему понравилось это слово, он даже запомнил, как оно пишется. В его представлении гондола была создана для любовных прогулок. Он молча разглядывал голубую воду, отражавшиеся в ней высокие дома и еще какие-то красные пятна. Вдруг Минэко сказала:
– Мне больше нравятся картины брата.
– Брата?
– По-моему, эту картину написал брат, разве не так?
– Чей?
Минэко удивленно взглянула на Сансиро.
– Ну как же, вон ту картину написала сестра, а эту – брат. Разве вы не видите?
Сансиро обернулся. Картин с видами зарубежных стран, мимо которых они только что прошли, было много.
– Разве их писал не один художник? – спросил Сансиро.
– А вы думали, один?
– Да, – растерянно ответил Сансиро. Потом посмотрел на Минэко, Минэко – на него, и оба рассмеялись.
– Ну, знаете… – сказала Минэко, нарочно округлив глаза и понизив голос. Легко ступая, она пошла дальше, а Сансиро продолжал стоять, рассматривая виды Венеции. Увлеченный, он не заметил, что девушка остановилась и внимательно его разглядывает. Вдруг кто-то ее окликнул:
– Сатоми-сан!
Минэко и Сансиро обернулись. Неподалеку от двери с табличкой «Канцелярия» стоял Харагути. За спиной у него во весь свой рост возвышался Нономия. Минэко мельком посмотрела на Харагути и перевела взгляд на Нономию. Потом подошла к Сансиро, чуть-чуть, чтобы никто не заметил, наклонилась к нему и что-то прошептала. Сансиро не расслышал и хотел переспросить, но Минэко отошла от него и уже здоровалась с Харагути и Нономией.
– Замечательную спутницу вы себе избрали для выставки, – сказал Нономия Сансиро.
– А мы хорошая пара, правда? – опережая Сансиро, ответила Минэко. Нономия ничего не сказал и стал смотреть на портрет величиной с татами. Портрет был сплошь написан темными красками, без единого просвета, так что одежда и головной убор сливались с фоном. Только лицо белело, худое, изможденное, с впалыми щеками.
– Копия? – спросил Нономия у Харагути, который оживленно рассказывал Минэко:
– Выставка скоро закрывается. Посетителей становится все меньше. Первое время я каждый день заходил в канцелярию, а теперь лишь изредка заглядываю. Как раз нынче пришел по делу и затащил сюда Нономию-сан. Кстати, и вас встретил, просто повезло! Сразу же после закрытия надо будет приступить к подготовке выставки будущего года, так что дел по горло. Выставку откроем несколько раньше обычного – до того, как начнет цвести сакура. Так удобнее для членов общества. Словом, выставка будет следовать за выставкой. Работы уйма. Я еще намерен во что бы то ни стало написать ваш портрет. Готов рисовать вас даже тридцать первого декабря, разумеется, если вы позволите. И выставлю ваш портрет здесь.
Лишь после этой тирады Харагути повернулся к картине, о которой его спросил Нономия, все время рассеянно ее созерцавший.
– Что скажете о Веласкесе? Правда, это копия. К тому же не очень удачная, – объяснил Харагути. Для Нономии этого было вполне достаточно, и он ни о чем больше не спрашивал.
– А кто делал копию? – спросила Минэко.
– Мицуи. Обычно у него хорошо получается. Но эта его работа восторга не вызывает. – Харагути встал поодаль от картины и добавил: – Копировать гениального художника не так-то просто.
Сансиро с любопытством смотрел на Харагути, который, склонив голову набок, разглядывал картину.
– Все посмотрели? – спросил художник у Минэко. Он все время обращался к ней одной.
– Нет еще.
– А что, если отправиться сейчас в Сэйёкэн? Угощу вас чаем. Мне все равно надо туда по делу… Хочу посоветоваться с менеджером насчет выставки. Мы с ним приятели… Сейчас самое время выпить чаю. Потом будет ни то ни се – для чая поздно, для обеда – рано. Ну как? Пойдемте?
Минэко взглянула на Сансиро. Вид у него был совершенно безразличный. Нономия тоже стоял, не вмешиваясь в разговор.
– Раз уж пришли, надо все посмотреть. Верно, Огава-сан? – спросила Минэко.
– Верно, – ответил Сансиро.
– Тогда сделаем так. Посмотрите последние работы Фуками-сан, они в том зале, в глубине. А потом приходите в Сэйёкэн. Я буду ждать вас там.
– Спасибо.
– Только помните: у Фуками-сан акварели особые. В них важен не столько сам рисунок, сколько настроение. Их надо смотреть именно с этой точки зрения, можно обнаружить весьма интересные вещи.
Минэко поблагодарила Харагути и, когда они вместе с Нономией ушли, проводила их взглядом.
