Стены наплывали на Круза, ему казалось, что помещение шатается, потолок изгибался над ним волнами и ему показалось, что у него исчезает слух. Он смотрел на Сантану, на то, как беззвучно движутся ее губы, а в голове у него был шум, похожий на звуки волн. Круз отпустил плечо Сантаны и прислонился к стене, та испуганно посмотрела на него.
— Тебе плохо, Круз?
Он неопределенно мотнул головой. Сантана схватила его за руку.
— Круз, тебе плохо?
— Нет, сейчас пройдет.
Брэндон прижался к ноге мужчины и мелко вздрагивал. Из кабинета выглянул доктор Макруй.
Круз собрал всю свою волю в кулак и шум в голове исчез, мир стал строен и реален.
«Нельзя давать волю чувствам, — подумал Круз, в конце концов плохо не мне, не Сантане, плохо Брэндону».
Он повернулся к доктору Макрую и спокойно сказал:
— Все хорошо, спасибо, не стоит волнений.
Доктор пожал плечами и проводил взглядом удаляющуюся семью. Он бы с удовольствием утешил их, сказал бы что‑нибудь хорошее, но он прекрасно понимал, что ничем не может помочь Брэндону. В его практике пока не бывало таких случаев, и он сам не понимал причин болезни мальчика.
«Может, все и обойдется, — подумал он, — в центре ребенка в Лос–Анджелесе работают отличные специалисты. Они помогли многим больным. Дай бог, чтобы и у этой семьи все сложилось хорошо».
Доктор Макруй прикрыл дверь и сел за свой стол. Но мысли путались у него в голове. Он впервые чувствовал себя таким беспомощным, ему было тяжело. Он вспомнил сотни детей, прошедших через его руки, вспомнил тех, кому он сумел помочь и тех, перед недугами которых оказался бессилен. Он не удержался и подошел к окну.
Он видел, как Круз, Сантана и Брэндон усаживаются в машину, как автомобиль медленно отъезжает от здания клиники. Он следил за машиной до тех пор, пока она не смешалась с потоком других автомобилей.
«Вот так всегда, смотришь на людей, они кажутся беззаботными, даже не беззаботными, а какими‑то одинаковыми, — подумал доктор Макруй, — а когда узнаешь их поближе, коснешься их проблем, то начинаешь переживать за них. А медик не та профессия, когда чужие болезни нужно брать близко к сердцу. Это всего лишь материал, с которым ты должен работать и никогда нельзя давать волю чувствам, иначе ты перестанешь быть профессионалом. Ты должен думать не о конкретном ребенке, а о всех детях вместе. Ведь перед тобой только один из несчастных и на его опыте ты сможешь помочь другим. Конечно, хочется вылечить именно этого, но не всегда удается достичь желаемого результата».
Доктор Макруй вернулся к письменному столу. Он перекладывал бумаги с места на место, заглядывал в истории болезней, вспоминал удачи и неудачи. Наконец, его рука потянулась к телефонному аппарату. Он несколько раз снимал трубку и клал ее на рычаги. Но потом решился и набрал номер своего знакомого нейрохирурга, работавшего в центре ребенка в Лос–Анджелесе.
Ему ответили сразу же. В трубке раздался веселый голос доктора Денисона. Скорее всего, он только что болтал о чем‑то веселом и, смеясь, поднял трубку.
— Доктор Денисон вас слушает.
— Привет, Роберт, — сказал доктор Макруй. Доктор Денисон сразу же узнал его по голосу.
— А, Майкл, наконец‑то ты объявился, что‑то давненько ты не звонил мне. Если хочешь провести вместе уикенд, извини, у меня срочная операция. Разве что через неделю.
— Нет, я звоню тебе не по этому поводу, — доктор Макруй тяжело вздохнул, — ко мне приходила супружеская пара с ребенком…
— И ты, конечно, направил их ко мне?
— Да, прошу тебя, Роберт, отнесись к ним со всем вниманием, мне очень важно знать твое мнение. Это один из тех немногих случаев, когда я не смог поставить точный диагноз.
Доктор Денисон рассмеялся.
— Нет, это впервые в моей практике. Мальчик мгновенно перестал слышать, а ухо у него в полном порядке. Энцефалограмма мозга тоже нормальная. Может быть, это расстройство слухового нерва, но по–моему, что‑то другое.
— Хорошо, я учту твое мнение, когда они придут ко мне на прием и обязательно поставлю точный диагноз, чтобы не страдало твое самолюбие.
— Не об этом речь, Роберт, я просто видел, как они любят мальчика. Такое встречается нечасто.
— Это потому, Майкл, что у тебя нет своих детей и ты слишком сентиментален. Врачу нельзя отдаваться эмоциям, — посоветовал Роберт Денисон.
— Роберт, меня волнует другое. Неприятности и нервные расстройства обрушились на их мальчика как‑то слишком внезапно. Мать уверяла меня, что он изменился до неузнаваемости практически за одну неделю.
— Майкл, ты же сам прекрасно знаешь, что в жизни бывают полосы неудач, полосы раздражений и счастья. Может, с их ребенком сейчас происходит тоже самое и они даже не успеют доехать до меня, как его болезнь пройдет сама собой.
— О чем ты говоришь, Роберт?
— Да, у меня был такой случай. Мальчик перестал слышать, но потом оказалось, что решил досадить матери и прикинулся глухим, — Роберт мелко засмеялся, — а бедная мать целую неделю водила его по докторам, истратила уйму денег. Ты не попробовал одновременно записывать энцефалограмму и проверять слух?
Доктор Макруй растерялся.
