— Мы когда‑то любили друг друга, — уклончиво ответила Мария.
— Я не говорю, что вы должны полюбить его вновь, может, это и привело бы его в чувство, но поймите, Мейсон сейчас страшно одинок. А вы, как ни странно, и ваш сын только усугубляете его одиночество. Вы боитесь потревожить его, вы подыгрываете ему. И он верит в свое бессмертие.
— Я не могу понять, чего вы от меня добиваетесь?
— Я ничего от вас не добиваюсь. Я даже не советую, я всего лишь высказываю некоторые мысли вслух, нравятся они вам или нет.
— Что я должна делать? — спросила Мария.
— Вы должны всего лишь забрать его из больницы и почаще заглядывать ему в глаза.
— Но я же ему никто! — воскликнула Мария, — у него есть родственники, я не так давно говорила с его отцом по телефону. Мистер Кэпвелл–старший сказал, если Мейсон захочет, то он тут же перевезет его в Санта–Барбару и, быть может, привычная обстановка вернет его в чувство.
— Если захочет, — улыбнулась Марта, — в том‑то и дело, что Мейсон никогда не захочет, пока не вернется к жизни. Я понимаю, миссис Робертсон, что вас удерживает.
— Что же? — напряженно покусывая губы, спросила Мария.
— Вы понимаете, что пока Мейсон не в себе, он останется с вами, а лишь только вернется к жизни, он покинет этот дом.
— Это неправда, — выкрикнула Мария.
— Подумайте хорошенько и согласитесь, что я говорю правду. Вы должны пожертвовать собой ради него, точно так же, как он жертвовал собой ради меня. Ведь, к сожалению, я, миссис Робертсон, не могу сама отдать ему этот долг.
— Могу вам пообещать, миссис Синклер, что Мейсон из больницы вернется ко мне домой, и я сделаю все, что смогу.
— Спасибо вам, Мария, — Марта отставила пустую чашечку из‑под кофе и не прощаясь покинула дом Марии Робертсон.
Мейсон Кэпвелл не стал возражать, когда к нему в больницу приехала Мария Робертсон и заявила, что сегодня же заберет его домой.
Он покорно собрался и сел в ее машину.
— Может, поведу я, — предложил Мейсон, но увидев выражение глаз Марии, спохватился. — Хорошо, веди ты. Но я в полном порядке, ты не волнуйся.
— Да я понимаю, ты сделал это ради Марты.
— Что? Я ничего такого не делал.
— Но ты же разбил свою машину, ты сам чуть не погиб, чтобы спасти Марту Синклер.
— Ах да, — Мейсон улыбнулся, — я не думал, что ты это так близко примешь к сердцу.
Женщина, не решаясь еще о чем‑либо спрашивать Мейсона, завела двигатель. Ее автомобиль медленно покатил в сторону Сан–Бернардино.
Садилось солнце, и пейзаж казался подчеркнуто нереальным. Скалы отбрасывали длинные тени, и без того красноватая земля сделалась темно–вишневой, дул сильный ветер, вздымая клубы пыли.
И поэтому, когда Мария включила фары, их свет стал пронзительно розовым.
Мейсон молчал, отбивая кончиками пальцев по крышке кейса довольно странную нескладную мелодию.
Мимо них проносились дома с зажженными окнами, выхватывались из темноты светом фар старые деревья.
Но Мейсона не занимало то, что происходило за окнами автомобиля. Он смотрел на свое отражение в полированной крышке кейса.
Наконец, блеснули огни Сан–Бернардино, и Мария въехала во двор.
— О тебе справлялся Ник Адамс, — сказала она, когда Мейсон стоял рядом с ней на газоне.
— Ты сказала ему, чтобы он не беспокоился, что все в порядке?
Мария кивнула.
— Да, но, по–моему, он мне не поверил.
— Хороший мальчишка, не правда ли?
— Он очень любит тебя.
— А где Дик? Почему его не видно? — спросил Мейсон.
— Наверное, уже спит, ведь довольно поздно, — Мария посмотрела на окно детской.
За шторой еле заметно мерцал ночник.
— Да, конечно же, он спит.
— Можно, я зайду к нему?
— Только не буди, — попросила Мария.
Мейсон исчез в доме, а Мария осталась стоять во дворе. Она словно боялась, что войдя в дом, не найдет там Мейсона, как будто он мог, войдя, тут же раствориться в нем, исчезнуть.
Но вот она увидела на занавесках детской его силуэт и облегченно вздохнула.
Мужчина стоял, склонившись над детской кроватью. Мария видела, как Мейсон поднял руку, словно хотел прикоснуться к ее сыну, но его ладонь так и зависла в воздухе.
Когда Мария зашла в гостиную, Мейсон сидел у стола. Его блестящий кейс стоял возле самой двери.
— Ты очень устало выглядишь, — сказала Мария.
— Ничего, у меня еще много времени впереди, чтобы отдохнуть.
Мужчина и женщина помолчали. Было слышно, как громко тикают часы на каминной полке.
— Может, зажечь огонь? — спросила Мария.
— Мне не холодно, — пожал плечами Мейсон.
— Но, может быть, тебе будет уютнее, когда в камине займутся огнем дрова? Или ты хочешь спать?
— Нет, я достаточно выспался в больнице. Больше там и делать‑то нечего.
— А о чем ты думал? — спросила Мария.
— Я думал о тебе.
— И что? Если не секрет?
— Ты отличная женщина, и я тебя любил.
Это было так странно — слышать признание любви, но в прошедшем времени, словно ничего невозможно было вернуть. Нельзя было начать снова.
— Ты не хочешь съездить в Санта–Барбару?
— Нет.
— Ты в этом уверен?
— Абсолютно.
И вновь наступило молчание.
— Но нельзя же так прожить жизнь, — не выдержала Мария.
— Почему?
— Ты же в конце концов должен чем‑то заняться. Должна существовать какая‑то цель.
