— Смотри, — кивнул Борзой, протягивая ей лист. — Я это с собой возьму. Можешь потом отксерить, думаю, наши возражать не станут. Ваши, правда, наверно, не опубликуют… Заметь, везде мокрые печати… о, а это вообще песня: «Егольник Александр Ильич, 1980 года рождения, проживает… Осуждён Дарницким судом г. Киева на срок пять лет за то, что местоположение его брата, Егольника Константина Ильича, 1975 года рождения, бывшего сотрудника газеты „Арсенал-ревю“, бывшего члена Партии регионов, установить не удалось и у суда есть основания, что Егольник А.И. поддерживает связь со своим братом, Егольником П.И., вероятно, с целью причинения вреда Украине…»[26]
— Это… — Услышанное не укладывалось в голове у Бианки. Такое могла распространять кремлёвская пропаганда — но откуда она здесь? — Посадить на пять лет за то, что у тебя есть брат, когда-то состоявший в какой-то партии?..
— …а потом убить, — жёстко закончил Борзой. — Заживо расчленить топором. Причём того, кто не бежал, значит, не был врагом хунты.
— Если это правда… — начала Бианка, но Борзой её перебил:
— То что? Ты расскажешь это там, — он махнул рукой в неопределённом направлении, — и они все покаются, заплачут и перестанут слать Зеленскому танки и ракеты? Пигалица, люди на Западе делятся на две категории — большинство не хочет знать правду, а меньшинство её знает, но ему плевать! Когда мы привезли в ООН мальчика, который якобы погиб в Алеппо от химической атаки «диктатора Асада», делегации ваших стран просто встали и вышли из зала. Highly likely — удобная формулировка, чтобы обвинить любого! Зеленский и его банда по макушку в украинской крови, но Западу плевать. Как сказал Трумэн о Сомосе: это наш сукин сын[27].
— И что же, ничего сделать нельзя? — спросила Бианка, уже совершенно опустошенная.
Борзой взял у неё листочки, приложил их к остальным и сунул в планшет, дополнявший его и без того неплохую амуницию.
— Если бы нельзя было, мы бы не воевали. А пока — идём к своим. Здесь мы не выйдем, надо другую дорогу искать…
— Я Сане доложил, как у нас дела, — отрапортовал Хабибулин. — Он велел возвращаться. Пощупаем другую дорогу.
— Что с парнем и девочкой? — вздохнул Борзой. — Не траванулись?
— Слава Богу, нет, но антидоты мы им поставили, — ответил вместо него Боцман. — Очень слабы оба, придется нести. Пацан интересные вещи рассказывает.
— Какие? — заинтересовался Борзой.
— Он сам из Хмельницкого, — начал рассказывать Боцман. — Их с матерью схватили на улице и привезли сюда…
— С матерью и сестрой? — переспросил Борзой.
Боцман покачал головой:
— Девочка ему не сестра. Её родители из-под Запорожья, работали на АЭС. Как пришли наши — смотались в Запорожье, там их и замели.
— Хмельницкий, — задумчиво протянул Борзой. — И Запорожье.
— Именно, — кивнул Боцман. — Мать пацана работала на Хмельницкой АЭС технологом. Здесь их поселили в том морге, из которого мы вышли, зэков вперемежку с теми, кого на улице похватали. Кормили сносно, взрослые каждый день на работу ходили, по возвращении все проходили дозиметрический контроль. Позавчера… короче, когда эти ворвались…
— Эти? — спросила Бианка.
— Охранники, — пояснил Боцман. — Явно неадекватные. Мать парнишку в каморку затолкала, велела прятаться, но он видел, как те убивали. Сначала палили беспорядочно, потом появились тесаки, топоры… Они с девочкой (та уже была в подсобке) схоронились под ветошью. Бандеры в каморку даже не ломились, почему — понятия не имею…
— Убирают свидетелей? — предположил Борзой. — Но свидетелей чего?
— Что-то они тут с атомом химичат, — заметил Хабибулин. — Не нравится мне это…
— Бля, да мне вообще всё не нравится, — ответил Борзой и покраснел. — Прости, пигалица, вырвалось…
Боцман с Хабибулиным переглянулись.
— Борзой, — сказал Боцман, — или я где-то не понял, или ты таки бросил материться?
— У нас в уставе что написано? — зло спросил Борзой. — Нецензурная брань, ругательства и матюки — это ху… кхм, короче, под строгим запретом. Стараюсь соблюдать устав.
Боцман с Хабибулиным опять переглянулись.
— Чего повставали?! — взорвался Борзой. — Приказ возвращаться к основной группе не слышали? Нам ещё пацана с девочкой тащить…
Когда-то я был один. Да, у меня была «шобла» — дворовая банда, у которой я считался лидером. Был Захар, учивший меня уму-разуму. Но всё это совсем не то. Я потом уже понял: уголовный мир — это мир одиночек. Эти одиночки умеют сбиваться в стаи, но стая не семья. Стая распадается при первом серьёзном «шухере», ведь принцип тюрьмы всё тот же, восточный: сегодня — ты, а завтра — я.
У Моисеева под крылом всё было по-другому. Был он не намного старше нас, но сумел стать нам отцом. Были мы — братья. Был Беспалыч — сержант-сверхсрочник, воевавший в ДРА чуть ли не со штурма дворца Амина. Взрывом самопальной фугасной гранаты ему оторвало четыре пальца на левой руке. Должны были комиссовать, но Беспалыч не дался.
