— Я хочу написать книгу, — отвечает она, слегка краснея. — Я замечаю в её тёмно-рыжих, цвета потемневшей бронзы, волосах несколько седых волосков, а раньше, кажется, их не было; ну да, девочке столько пришлось пережить за это короткое время… мы-то в этом варимся постоянно, а ей непривычно. — Книгу про вас. Про ваших бойцов. Борзой сказал, что, если я у себя дома расскажу ту правду, что узнала здесь, меня не станут слушать. Я сначала возмутилась, но потом поняла, что он прав. Запад ослеп, оглох и отупел. Если я буду говорить, даже кричать, меня сочтут просто городской сумасшедшей. Станут насмехаться, лживо, притворно жалеть, но никто не послушает. А книгу прочтут…
— Вы узнали правду, — говорю я ей. — Какую правду? Вы можете сформулировать её в двух словах?
Бианка кивает:
— Россия не нападала на Украину с целью захватить и поработить. У вас на границе образовалась язва, наполненная гноем нацизма. Этот двойник опасен для России, но вдвойне опасен для Европы. Европа этого не поняла, а вы — поняли и приняли меры.
— Вы напишете книгу, — говорю я. — У вас получится. Вы ошибаетесь только в одном. Украина — не болезнь, Украина — симптом. Нацизмом давно и серьёзно болен весь Запад. Нацизм — это логичное завершение развития идеи колониализма. Но если Европа Нового времени прикрывала этот цинизм идеями прогресса, то Германия просто обнажила их суть, создав национал-социализм.
Украина пошла по тому же пути. Украина — это портрет Дориана Грея для Запада. Его пороки отражаются в этом громадном зеркале. С нами воюет не народ Украины. С нами воюет Запад, западная идея превосходства.
Какая разница, как это называть? «Бремя белого человека», «высшая раса арийцев», «исключительная нация американцев», «золотой миллиард», «чудесный евроатлантический сад среди джунглей» — суть одна. Превосходство одних над другими просто по праву принадлежности к какой-то группе — расе, нации, политической партии…
Но этот путь всегда ведёт к деградации. Без него человек развивается, совершенствуется, становится лучше, но зачем становиться лучше, если ты и так — сверхчеловек, унтерменш, если принадлежишь к высшей расе господ? Поэтому когда-то Америка, возможно, запускала астронавтов на Луну, а теперь хвастается закругленными уголками айфона.
— Можно задать вам вопрос? — спрашивает Бианка. — Личный, возможно, неприятный.
— Конечно. Только и я вас спрошу потом, идёт?
— Хорошо, — соглашается она и спрашивает: — Вы сидели?
Я киваю.
— За что?
Господи, девочка, если бы это было так просто объяснить…
В Монголии было не так страшно, как в Афганистане, хотя в чём-то, может, и пострашней. Безжалостная пустыня Гоби, которая царила везде, забирала тех, кто не был готов, с той же лёгкостью, что и горы Афгана. Эрдэнет, Чойбалсан, Чойр, Харан — мы с Моисеевым везде побывали, всё прошли.
Домой я вернулся вскоре после того, как разогнали ГКЧП и страна, как лайнер «Лузитания», поражённый немецкими торпедами, стремительно заваливалась на борт, чтобы вскоре уйти на дно.
Такие, как я, оказались в это время очень востребованы — конечно, криминалом. В условиях вакуума власти (поскольку марионеток из «правительства РФ» во главе с вечно пьяным Ельциным считать властью мог только столь же пьяный, как Ельцин, человек) именно криминал и сросшиеся с ними банковско-приватизационные структуры стали настоящей властью.
Я встроился в эту систему, по-другому выжить было невозможно. С моими знаниями и навыками там многого можно было добиться. Решительность, жестокость, способность пойти на всё взлетели в цене, а на этом рынке я был вне конкуренции.
Я не участвовал в расправах над обычными «бизнесменами», хотя почти любой из них на поверку тоже был тем ещё бандитом. Я тренировал «бойцов», сам выезжал на «стрелки». Иногда платили деньгами, хорошими по тем временам. Иногда просто отдавали ларёк или другую «точку» под крышу: я получал право снимать с них процент прибыли в обмен на защиту. Впрочем, мою защиту быстро научились ценить: когда на «мои» точки пытались наезжать конкуренты, ответ следовал быстро, жёстко и максимально показательно. В это время я стал собирать свою команду — на каждую условную точку по два-три бойца, а точек становилось всё больше — десять, двадцать, тридцать, сто…
Лишь один раз за это время я встретил противника, равного себе. Это была маленькая война: трупы; сгоревшие со всем от товара до персонала ларьки; автомобили с пассажирами, которые никогда не отыщут в сибирских болотах, где они нашли последнюю стоянку… В конце концов я, может, даже и в шутку, предложил своему противнику встретиться один на один, и он на удивление принял вызов. Я отметелил его, как следует, хотя и сам получил — мама не горюй. А потом увидел у него татуировку с горами, летучей мышью, парашютом и три знакомые буквы.
