Беспалыч всегда был рядом — как тень. В нужную минуту я чувствовал его поддержку, как и поддержку ещё одного моего друга, Цындындомбаева. Борька Цындындомбаев, родом из Бурятии, имел позывной «Бешеный Бурят». Я всегда знал, что с ним моя спина защищена, что если что — они прикроют, вытащат из любой задницы. Были и другие. Слава Филимонов из прекрасного города Суздаля, его неполный тёзка; Ярик Кареев, петербуржец, который утверждал, что он из ингров, живших в тех краях задолго до Петра и даже до Рюрика с братьями, а по материнской линии у него в роду даже таинственная «чудь белоглазая», упоминаемая летописцами как народ колдунов. Глаза у Ярика — светло-голубые, как будто и впрямь белые, а зрение такое, что и не описать. Он был снайпером от Бога…
Шла война. Были бои — и отдых. Были рейды, заходы в такие «фейерверки» — мама не горюй. И выходы, конечно. Возвращались все, но некоторые возвращались двухсотыми — мы никогда не оставляли своих врагу, даже мёртвыми.
Не люблю говорить о войне. О ней нравится порассуждать лишь тем, кто никогда её не видел, не знает, чем она пахнет. Не порохом, нет, в ней только нотка пороховой гари. Война пахнет сухой землёй, пахнет пеплом, пахнет кровью и гноем. Не самый лучший аромат.
Из наград я ухитрился получить только несколько шрапнелин по касательной да пулю из китайского ДШК на излёте. После неё меня пришлось латать в госпитале.
В госпитале я долго не отлёживался. Почему? Потому что там, в светлой палате, пахнущей советской медициной с йодом, карболкой и тому подобным, я внезапно понял, что у меня есть дом и семья. Нет, не та, что осталась в родном городе и которой я ухитрялся помогать даже из Афгана. Светка вышла замуж и даже не вспоминала о наших встречах. Брат и сестра подросли, и, наверно, в чём-то их судьбе помогло то, что их брат — воин-интернационалист, а не уголовник.
Моя семья была там, за рекой, с Моисеевым и ребятами. Мой дом был кунгом нашей «шишиги».
— Где дослуживать будешь, солдатик? — спросил пожилой, сухонький военком, чей китель украшало три ряда наградных планок. — Тебе не обязательно возвращаться за реку, можем направить тебя куда-то во внутренний округ.
— В Афганистан, — упрямо сказал я, — к Моисееву в ОРБ.
Военком порылся в записях (компьютеры только-только появились в стране, которой недолго было оставаться Страной Советов, и до военкоматов пока не доплелись) и, кашлянув, сообщил:
— Моисеева твоего перевели. Куда — сейчас посмотрим… тэкс… ага, в Забайкальский военный округ.
— А что там? — поинтересовался я.
— Разве ж я знаю? — пожал плечами военком. — Нам не докладывают, официально ничего не сообщалось, — и, понизив тон, добавил: — Вроде в Монголии какая-то заваруха намечается.
— Тогда я еду в Монголию, — твёрдо сказал я.
Военком вновь пожал плечами и стал заполнять бумаги.
Их давно нет. Нет капитана Моисеева, нет Беспалыча, Цындындомбаева, в Монголии остался Ярик — ингр, а Слава Филимонов уехал в Суздаль в цинковом гробу, когда я лежал в госпитале. Их нет, а семья жива, и так получилось, что теперь я в ней старший. Из сорока пяти человек, которых Моисеев тогда нанял для службы в Монголии, в живых на сегодняшний день числятся четверо, включая меня. Война — она, как тюрьма, не выпускает из своих объятий никогда.
Но моя новая семья — она рядом. Моя семья теперь Борзой и Замполит, Щербатый и Джейсон, Вик и Марио — ребята моей команды. Все те, кто был с нами, а потом ушёл — заключил контракт с Министерством обороны, как сын Борьки Цындындомбаева, или создал свою группу, как Вожак, бывший командиром тяжёлой штурмовой до Борзого. И я знаю, что, когда самая стройная женщина в мире поведёт меня за руку на мой последний танец, после чего уложит на последнее ложе, кто-то из них станет главным в этой семье. Может, Борзой. Или Замполит. Или Вожак вернётся — чем шут не чертит…
— Выбираться надо поскорее, — сказал Джанго, который, кроме умелого владения ножами, считался у нас в команде кем-то вроде фельдшера. Мог и зашить, и разрезать, и осколок вынуть, и ампутацию, не дай Бог, провести. А ещё он нас всех стриг, поскольку в бытность свою студентом Сеченовки подрабатывал парикмахером в барбершопе. В барбершопе! Те, кто видел Джанго «в деле», не могли поверить, что тот когда-то делал гламурные причёски, а поди ж ты…
А наш Македонец, кстати, по «второй профессии» отрядный повар. Джейсон умеет ремонтировать любое оружие, Хабибулин, если не отвлекается на дам, на «ты» с электроникой. Когда война закончится, ребята точно себя найдут.
Я больше всего за Борзого переживаю. Парень умный, любит читать, изъясняется грамотнее тех деятелей, что на ток-шоу про политику выступают, но он же ничего, кроме тюрьмы, не видел и не знает. Присмотрел бы за ним кто…
И откуда у меня эти похоронные мысли? Да ещё и воспоминания непрошеные накатывают, как волны от катера на берег. Говорят, всяк живот смерть вещует, звери её чувствуют лучше, люди хуже, но тоже…
— Сам знаю, что выбираться надо, но куда? — отвечаю. — На север не пойдёшь, там «АЗОТ», его, попомните моё слово, последним брать будут…
