Он замолкает и нервно потирает лодыжку, глядя по сторонам. Теперь, когда зрителей нет и держать марку незачем, Санька выглядит рассеянным, взвинченным и голодным. Алчущим. Часть его – не здесь, часть его тоскует о чем-то недостижимом. И, похоже, он не знает, как подступиться к делу. Поглядывает на меня искоса, будто набираясь храбрости; его смущение так заразительно, что я настораживаюсь в ожидании чего-то несуразного.
– Чего хотел-то? – не выдерживаю я.
– Да так… Ты это… – Санька рассматривает какую-то даль и вдруг отчаянно заглядывает мне в глаза: – На охоту со мной поедешь?
У меня отвисает челюсть. На несколько секунд я теряю дар речи, а потом – ничего не могу поделать – смеюсь.
– Ты головой ударился, что ли? – едва выговариваю я. – Я тебе туристка юная, что ли, на охоту меня катать?!
Санька смотрит с недоумением, а потом вспыхивает так, что на темных от солнца скулах проступает краска.
– Сама головой ударилась! – рявкает он. – Я не про это вообще! Ты чего вообще фигню какую-то думаешь!
Меня словно окатывает кипятком.
– Блин, Саня, так говорил бы нормально! – мычу я, хватаясь за голову. Неловко так, что хоть вой.
– А я как говорю?!
– Да я, блин, палатку подальше ставлю, как только про охоту вашу слышу! Ты… да вы же все к туристкам так подкатываете, этими же словами!
Санька глупо ухмыляется, как пойманный за ухо школьный хулиган.
– А тебе обидно, что ли, что не к тебе? – брякает он, и мне снова становится смешно.
– Бывало и обидно, – говорю я. – Но ты тогда учился в младших классах. – Санька на секунду отключается, шевелит губами: видимо, считает. – Блин, дай сигарету, – прошу я. – Давай решим, что проехали, а то бред какой-то.
Санька тянет из пачки две сигареты. Не хочу даже знать, какие картинки сейчас у него в голове, да и от своих хотела бы избавиться. Дым немного приводит меня в чувство.
– Давай объясняй, – требую я.
– Чего тебе еще объяснять? – тут же ощетинивается Санька.
– Про охоту объясняй, а ты о чем подумал? Я тебе зачем?
– А чего такого? Не хочешь – так и скажи.
– Дурака не валяй, а? Мне здесь и так всякой дичи хватает. Меня на реальную-то охоту и не звали ни разу. Да кому бы это понадобилось?
(камни стекают с осыпи пухлое тело перья кровь на пальцах так вкусно)
Санька мнется. Его лицо заостряется, в глазах снова проступает голод, и я чувствую, как страх обдает холодным дыханием мой затылок. Черт знает что лезет в голову, думаю я, это усталость, слишком долгое напряжение… Санька елозит ногами, рассматривает свои сапоги.
– Так зачем зовешь? – спрашиваю я. Слова заглушают страх. – Я ружье-то два раза в жизни держала, для меня это такая убивающая палка.
– «Ружье»? – насмешливо переспрашивает Санька.
– Ствол? Карабин? Видишь, я даже на этом языке не говорю. – Санька смотрит на меня как на идиотку. – Я как раз об этом – абсолютно ничего не умею, что тебе пригодилось бы. Да ты и не думаешь, что умею, тебе бы и в голову не пришло. Так зачем? Вы же вообще обычно поодиночке ездите!
– Тут одному никак. – Санька внимательно рассматривает черничный кустик у моей правой ноги. – Это же не на соль на ночь сгонять.
– А куда?.. Да пофиг. Мужики в Кучындаше закончились?
– Да не захотел никто, – с досадой бросает Санька. – Ну не то чтобы не захотел… – Он резко поворачивается ко мне, нервно сжимает кулаки. Глаза у него нехорошие – лихорадочные, больные. – Слушай, вот по всем приметам она сейчас здесь ходит! А дядька мой рассказывал, что такое раз в жизни бывает, и то не у каждого. Я нашим говорю: вот, погнали с Панночкой этим, типа его девку искать, и отмазку лепить не надо, Аркадьевна лишний день туристов на базе подержит, ничего страшного. Пойдем скажем, пока она опять не забыла, – она, слышь, правда забыла, не вру, говорю же, все приметы… А они мне – ты дебил, что ли, на такое вестись. А главное, сами-то все ели, может, еще пацанятами, хоть по кусочку маленькому, а я нет, не повезло, меня мамка в Горный возила, когда… А они-то все пробовали, просто не говорят, ну такое и не спрашивает никто. Может, и не знают даже, что ели, а я знаю, мне дядька… Он мне все приметы… ну приметы я и раньше знал, это все знают, а он как-то по пьяни рассказал, что сам… и про тебя сказал, что ты с ними тогда была, что, скажешь, врет?
Страх похож на дыхание мертвого коня. Страх – холодные птичьи лапки, невесомо скользящие по коже.
– Дядька твой – это кто?
Мишка, Ленчик, Сыч. И еще один, длинный, имени которого я не помню. Жаль, что помню все остальное.
– Сыч, – говорит Санька. – Скажи, что не знаешь.
– Знаю. – Мне не хочется произносить это слово вслух, но одно недоразумение у нас уже было. Я должна убедиться, что все поняла правильно. – Значит, на… – Я чуть откашливаюсь: горло саднит. – На саспыгу хочешь пойти?
– Ну, – говорит Санька. По его челюстям прокатываются желваки.
Я поднимаюсь с бревна, переминаюсь с ноги на ногу, отлепляя от тела отсыревшую ткань.
– Зря ты, Саня, пацанов не послушал. Они тебе дело говорили.
Несколько секунд Санька не реагирует. Как будто не хочет – или не может – поверить. Потом выплевывает:
– Да пошла ты…
